Водонапорная башня - Наталья Топоркова

– “Ну, уж нет! Нас с бабушкой этой вашей мексиканской любовью не пронять!” – мысленно подытожила я.

Самбреро

Ночью мне снилась горячая Мексика. У меня была температура. Жар от солнечных ожогов прокрался в мой сон и сделался полуночным парным зноем далекого берега. В одной из многочисленных спален каменной виллы, на белых влажных от морского воздуха простынях лежала ленивая я. На мне было бабушкино платье с жар-птицами, а мои волосы были уложены фигурной волной, накатывавшей на мой лоб каждый раз, когда я приподнималась, чтобы выпить воды. Двери спальни были открыты и вели на широкий балкон, больше похожий на ботанический сад из-за всевозможных диковинных цветов и экзотических растений. Сильно пахло сметаной. Этот жирный густой запах, смешиваясь со сладостью цветений, вызывал чувство тошноты, как от перееденного мороженого. Иногда с улицы в комнату врывались шум машин и обрывки непонятной речи.

Вдруг воздух вокруг задрожал и завибрировал от стройных струнных переборов, и легкая мелодия живительным морским бризом наполнила пространство. Это была гитара, точнее несколько горячо спорящих между собой на испанском гитар. Я резко подпрыгнула на кровати, и мои волосы накрыли меня приливной волной. Я нашарила пальцами ног свои стоптанные сандалии и, встав на них как на лыжи заскользила в сторону балкона.

Луна лила свой мирный свет на землю. Буйная растительность плотным навесом укрывала балкон так, что лунный свет лишь кое-где просачивался сквозь пышную зелень и рассыпался маленькими серебряными звездами по мозаичному полу. Лавируя между этими звездами, я кометой пронеслась к балконному ограждению и свесилась вниз.

Четыре огромных самбреро, покачиваясь в такт музыки, плыли в летней ночи. Самбреро были настолько неправдоподобно большими, что из-за их соломенных полей сверху, с балкона, мне не было видно лиц музыкантов. Их гитары тем временем стали договариваться между собой, и вот уже вспыхнувшая в начале как непримиримая война страстная испанская мелодия разрешалась в согласие унисонных трезвучий. Я затаила дыхание, ожидая продолжение.

Доведя разговор до устойчивой тональной гармонии, гитары взяли паузу, и в этот момент раздался тот самый голос. Ставший дорогим и узнаваемым по искристым сопранным перезвонам голос теперь еще и пел. Я не сразу поняла откуда он звучит, пока самбреро одного из музыкантов, словно широкий плот, не перевернулось от порыва ветра и не упало ему на плечи. Сомнений никаких быть не могло – это был он. Даже в бархатном сумраке мексиканской ночи, в самбреро, поющего на чужом языке я бы узнала его.

– Антон! Антон! – закричала я и замахала рукой.

Что-то мокрое и холодное шлепнулось на мой лоб, и я в одно мгновенье очутилась в знакомом интерьере.

– Ой, горе мне с тобой, горе, – причитала сидящая возле меня бабушка, придерживая мокрую тряпку на моем лбу.

– Он пел, ба, для меня пел, – бредила я.

– А че бы ему не петь? Дом, машина, денег полно, катаются с места на место, – ворчала она.

– Ты не понимаешь! Для тебя хоть когда-нибудь кто-нибудь пел?

– Что еще за вопросы? Спи давай, – резко ответила бабушка и погрустнела.

Я сняла с головы холодный компресс и отвернулась к стене. Бабушка медленно зашуршала пятками и вышла из комнаты. Капризное поскрипывание старых пружин говорило о том, что она благополучно добралась до своего дивана и улеглась. Все стихло.

Все, кроме моих мыслей. Мне казалось чудовищно несправедливым, что мир, который помещала моя душа, и, который был невообразимо многообразен и прекрасен, был по сути никому не интересен, кроме меня самой. Как так? Ведь я умею чинить велосипед, подолгу висеть на воротах, нырять солдатиком и выкапывать шалаш в стоге сена. Неужели все это никому не нужно? Неужели это не нужно ему?

Соль от выступивших слез обожгла раздраженные пылающие щеки. Я промокнула их о грубый хлопок подушки и вскоре начала проваливаться куда-то глубоко, возможно в бабушкин погреб, сырой и холодный. Температура спала.

Конфеты

“Согласно бюро метеоцентра, погода обещала быть ясной и солнечной, температура воздуха – двадцать восемь – тридцать градусов по Цельсию, вероятность осадков низкая”, – сообщила женщина по радио тоном зазубрившей урок пятерочницы.

День звал. Оставаться в постели дольше было просто немыслимо. По дороге до кухни я успела впрыгнуть в свои шорты и убрать нечесаные волосы в хвост. Бабушка, услышав мой бодрый топот, замерла и уже приготовилась щупать мой лоб. Я вбежала в кухню.

– Скачешь? – с улыбкой произнесла она и, опустив руку мне на лоб, остановила меня, как шлагбаум.

– Доброе утро, – ответила я, уставившись на аккуратную стопку блинов на столе.

– Вот испекла, – застенчиво сказала бабушка.

Контрольный осмотр был успешно пройден, и меня ждал праздничный завтрак.

– Ешь давай, – дала бабушка сигнал к старту и поставила на стол банку свежего клубничного варенья.

Я выедала в румяных блинах три дырки, наподобие глаз и рта, и, приподнимая над тарелкой, трясла их в воздухе, озвучивая разными голосами. Блины то буквально рвались от хохота, то, съеживаясь в комочек, плакали клубничными слезами. Потом, наигравшись, я отправляла их в рот и запивала молоком. Бабушка не любила всех этих моих забав с едой – а я, кстати, еще умела лепить игральные кости из хлеба, складывать жареную картошку в поленницу и выкапывать колодец в рисовой каше – но сегодня все было иначе.

– “Сегодня можно все!” – думала я.

Вдруг кто-то едва слышно постучал в окно, и бабушка пошла открывать. Мое сердце екнуло. Неожиданно в голове зазвучала испанская мелодия, и, как в моем сне, нестерпимо захотелось выбежать на улицу. Я ерзала на стуле, изо всех сил сопротивляясь этому желанию. Мне вспомнились два магнита, которые Алиса Михайловна доставала из карманов своего платья и, демонстрируя нам силу магнитных полей, загадочно улыбалась.

– “Подумаешь – притягиваются”, – думала тогда я.

Сейчас же ощущение было такое, будто внутри у меня был один из таких магнитов, а чья-то невидимая рука поднесла еще один настолько близко, что все нутро сею же секунду отозвалось трепетным волнением. Блинов больше не хотелось. Бабушка все не возвращалась. Мои мысли, как стая потревоженных птиц, вспорхнули и полетели.

– “Это он пришел, – радостно думала я. – Должно быть бабушка расспрашивает его о чем-то, она ведь такая любопытная. А еще она выжидает время – дает мне доесть спокойно, – продолжали кружить меня мои мысли. – Да только ей невдомек, что я не могу сейчас не то, чтобы есть, но даже усидеть на этом стуле. Ах, ба! Ей бы следовало знать меня лучше!”

Скрипнула деревянная ступенька, еще одна, три, четыре, восемь, десять…

– “Как же медленно бабушка карабкается по лестнице! И зачем в доме такое высокое крыльцо?!” – уже со скоростью ураганного ветра неслись мои мысли.

Запыхаясь, бабушка вошла в дом, и я вскочила со стула, взведенной пружиной взмыв вверх, готовая бежать, не помня себя, туда, где ждала меня вечная радость.