Чужая женщина - Татьяна Тронина

Поэтому потерять Оленьку с ребенком Александр не имел никакого права.

…Он еще походил по кухне, включил телевизор.

Но перед глазами все время была Лара.

– Малыш, Игнатьев звонил, мне надо с ним встретиться.

– Иди, – промурлыкала из комнаты Оленька. – Только недолго.

– Конечно, малыш. Если что – звони…

Александр поцеловал Оленьку и вышел из дома.

Был ранний летний вечер. Эта вечерняя жара – липкая, густая, словно мед, – обволокла Александра, едва он вышел из дома, окончательно лишила разума.

Он выехал за МКАД, остановился у дороги.

Немолодая толстая женщина вывела своих подопечных – девиц в мини, на шпильках, в чулках-сеточках.

– Эту, – указал пальцем Александр.

Если Оленька узнает, она его прогонит и проклянет. Если он это не сделает – то пойдет и сам повесится.

Гостиница на первом этаже жилого дома, с почасовой оплатой. Комната. Кровать.

Девица, балансируя на одной ноге, принялась снимать с себя крошечную майку, осталась в одних чулках, на шпильках. «Ты же мечтал, чтобы Лара вот так же…» – самому себе напомнил Александр. И в его голове что-то переключилось.

– Стоп, – коротко сказал он. – Не могу. Ничего не получится. Вот деньги.

Он вышел вон, сел в машину, погнал обратно.

Он думал только о Ларе. Лару никто не мог заменить – ни Оленька, ни эта несчастная девица в чулках…

Остановился возле дома Оленьки. «Она нашла меня через маму. Мама от нее в восторге, да… Именно о такой невестке мама мечтала всю жизнь. Мама думает, что я наконец-то счастлив. А я от этого счастья в петлю готов лезть. Оленька, когда сообщила мне о своей беременности, сказала – таблетки не помогли. А может, и не было этих таблеток? Скорее всего, нет. Ну, и что теперь? А ничего. Теперь уже ничего не поделаешь. Поздно заниматься расследованиями, поздно из себя обманутого праведника корчить… Ребенок все искупил. Пусть он будет, пусть он родится! Вся моя жизнь теперь – только ради него, только для него».

Александр испытал огромное облегчение от того, что ничего с этой девицей у него сегодня не было. Оленька бы не простила.

«Тяжелый у нее характер… Может, из-за возраста? Молодая, потом перебесится?»

Но что-то подсказывало Александру, что Оленька и с годами не изменится. Что в один «прекрасный» день она может обидеться и на своего ребенка. Сделает он, ребенок, что-то не то, скажет грубое слово (подростки иногда так несдержанны, максимализм этот дурацкий, гормоны играют!) – и все, ожесточится ее материнское сердце навсегда. Обидится Оленька, возненавидит собственного сына (или дочь).

Выходит, что только он, Александр, способен поддерживать свое дитя до конца.

Звонок мобильного. Александр взглянул на экран. «Лара?!»

– Саша, извини, что опять беспокою. Я… я с небольшой просьбой. Узнай у Оленьки, где ее отец похоронен. Так, как будто случайно, между прочим… Только не говори ей ничего про меня, просто узнай, где могила! А потом мне эсэмэску скинь.

– Зачем тебе его могила? – ошалев, спросил Александр.

– Надо. Ты не поймешь… – нервно произнесла Лара.

– Да кто вас, женщин, поймет! – хмыкнул он. – Ладно, узнаю – сообщу…

* * *

Жара держалась весь июль.

А в конце июля начали гореть торфяники под Москвой, как уже бывало и раньше. Хотя еще в прошлом году власти обещали торфяники обводнить, клялись, что никаких пожаров больше не случится…

«Никому нельзя верить. Но ничего… – подумала Оленька, лежа перед телевизором и щелкая кнопками на пульте. – В следующем году нас уже тут не будет».

Раньше она не обращала внимания на город, в котором жила. Дома, улицы, люди – все казалось таким привычным, что глаз не замечал даже подробностей.

Но с какого-то момента все вдруг начало меняться. Например, транспорт. И раньше в метро была давка – но в последние годы она стала просто чудовищной. И раньше на дорогах возникали заторы – теперь же в час пик город намертво блокировался пробками.

Что еще? На месте скверов и парков, точно грибы, вырастали дома. Закрывались булочные, а вместо них открывались банки.

И, главное, стало много приезжих. Так много, что порой Оленьке казалось – она не в Москве, а в каком-нибудь другом городе – Ташкенте, Бишкеке, Махачкале… Нет, ничего плохого в тех городах не было, но… Оленька хотела вернуться в свой родной город. Она хотела домой, на родину. А возвращаться-то уже некуда – Родина стала чужой.

Сначала к большинству приезжих у Оленьки особых претензий не имелось. Мирные люди, хотят работать… Вьетнамцы и трудолюбивые китайцы на вещевых рынках, азиаты-дворники, таджики на стройках… Бог с ними, они не мешают, не лезут, не пристают, не навязываются. Общаются только между собой.

Но другие приезжие – вели себя как хозяева. Они не давали Оленьке проходу. Кричали вслед каркающими голосами то, отчего после хотелось вымыть с мылом уши. Ей, белокожей, светлокудрой, юной, хорошенькой, приходилось особенно тяжело. Именно ей, такой, какой она была, в этом городе стало опасно жить. И мерзко…

Потом приезжих сделалось так много, что Оленька уже перестала различать национальности, регионы и страны – однажды (года два назад), когда она ехала на работу (а работала она после школы секретарем в одной фирмочке), разноголосая, разноцветная толпа вытолкнула ее из вагона и пробежалась по ней. К счастью, ничего серьезного, только ушибы и ссадины… Но, встав с мраморного пола, истоптанная и грязная, Оленька поняла – все. Хватит. Вот именно тогда Москва окончательно перестала быть ее родиной.

Оленька уволилась из той фирмочки и нашла работу возле дома. Ездить теперь никуда не надо было, отпала необходимость толкаться среди чужестранцев, выслушивать мерзкие предложения изо ртов с золотыми зубами… Общение с чужим, злым городом, которым стала для нее Москва, ограничилось до минимума.

В новой конторе произошли изменения. Дела пошли в гору, и хозяин нанял новых сотрудников. К счастью, не смуглолицых, с гортанными голосами, но… тоже приезжих. Россиян из глубинки. Провинциалы – нахрапистые, голодные, с местечковой, приземленной своей философией, наполеоновским честолюбием – вдруг стали обгонять Оленьку в карьерном росте, причем нечестно обгонять. Провинциалы были беспринципны, они интриговали, они подсиживали Оленьку, они тужились, выдавливая из себя креатив, рвали жилы, чтобы доказать хозяину, что они – лучше…

Наверное, любой большой город – ад. Именно тогда, мучительно ища свое место в мире, Оленька поняла, что не хочет жить в городе. Не хочет жить среди людей. Они, люди – отвратительны. Все. Что приезжие, что коренные жители.

Если и жить где, то в каком-нибудь глухом, пустынном месте. Быть единоличной хозяйкой своего пространства, своего мира, не допуская туда чужаков. Поставить высокий забор, поверх него – колючую проволоку намотать.