Свои, родные, наши! - Елена Арсеньева

Вслед полетели пули, но ему все же удалось уйти.

– Батя, – сердито сказал один из стрелявших, – ты хоть бы пригнулся!

– Да не привык я пулям кланяться, – спокойно ответил Михаил Иванович и сел в машину. – Поехали.

«Опель» скрылся в темноте.

Те двое «кожанов» так и остались лежать при дороге.

* * *

Кира теперь приходила в больницу к матери каждый день. Жила в городе и, хоть носила по-прежнему черный платок и черную одежду, все больше привыкала к забытому мирскому. И в больнице к ней уже привыкли, пропускали к Лиле без слов, хотя прочих посетителей непреклонно заставляли облачаться в белые халаты. Впрочем, это все же была ведомственная больница, и слово бывшего первого секретаря обкома партии здесь еще считалось очень весомым.

Мало ли что перестройка! А вдруг все назад вернется?! Ну, обкомы, горкомы и все такое? Чего в жизни не бывает!

Как-то раз, когда Кира шла по больничному коридору, из какой-то палаты выскочила рыдающая женщина и, шатаясь, бросилась прочь.

Кира попыталась остановить ее, утешить, но напрасно: та ничего не слышала, задыхаясь от слез.

Навстречу шел доктор. Увидел, что Кира хотела поговорить с плачущей женщиной, – и махнул рукой:

– Вряд ли вы ей поможете. Очень тяжелый случай. – Ткнул пальцем в дверь, из которой та выскочила: – Сын у нее здесь. Ему три операции сделали. Он к постели прикован.

– И что, ничего не помогло? – с жалостью спросила Кира.

– Да дело не в этом… – Он умолк, пропуская в палату вернувшуюся женщину: видимо, она немного успокоилась. – Кажется, он просто сдался. Сказал мне, что жить не хочет.

Кира кивнула. Она понимала, что это такое: не хотеть жить. И помнила, что остановило ее на самом краю. А если и этому человеку поможет Господь?

– Может, батюшку пригласить? – спросила несмело. – Поговорит с ним, успокоит…

– Ну что вы такое говорите! – раздраженно отмахнулся доктор. – Я к нему психотерапевта приводил… парень орал так, что вся больница дрожала.

Дверь, около которой они стояли, снова распахнулась, выскочила та же самая женщина и закричала:

– Мне кажется, он сошел с ума! Мой сын сошел с ума!

Она билась в истерике, но доктор крепко обнял ее за плечи и сказал:

– Ему очень тяжело, поймите, Евгения Львовна. Прежде всего сами успокойтесь. Пойдемте, я вам валерьяночки накапаю.

Он повел женщину в свой кабинет, а Кира пошла к маме. Однако дверь соседней палаты осталась открыта, и девушка невольно бросила туда взгляд.

Сделала еще несколько шагов… и вернулась.

На кровати неподвижно лежал мужчина. Он оброс бородой, но видно было, что он еще молод. На щеке – шрам. Шею его сковывал гипс, грудь была перевязала бинтами. Он молча, безнадежно смотрел в потолок.

А Кира стояла в дверях и смотрела на него. Глаза ее отказывались верить тому, что видели. Она не хотела его встретить, но это был он, он, и Кира узнала его… Узнала, даже не разглядев, просто по тому смятению, которое вдруг охватило ее существо.

Наверное, нельзя без волнения видеть человека, которого ты когда-то прокляла…

Ведь пожелать кому-то смерти – все равно что проклясть!

Кира перекрестилась и вошла в палату.

Мужчина услышал чьи-то шаги и грубо сказал:

– Мне ничего не надо, оставьте меня!

– Егор… – прошептала Кира. – Неужели это ты?!

Он с невероятным усилием попытался приподнять голову, но не смог.

Кира склонилась ниже, и глаза их встретились.

Но взгляд его остался ледяным.

– Представь себе, Кира, – сказал хрипло. – И, как видишь, я до сих пор не умер. – В голосе его звучало откровенное сожаление. – Откуда ты здесь взялась?

Кира не могла ничего сказать.

– А, – жестоко усмехнулся Егор, – пришла пожалеть калеку? Ну что, начинай. Я уже привык к слезам и к соплям, к сердобольным взглядам. Слушай, а может, для разнообразия поцелуешь? – В голосе его звучала откровенная издевка.

– Храни тебя Господь, – прошептала Кира, сама себя не слыша и не понимая, что говорит.

И бросилась вон из палаты. Она не могла слышать его голос, не могла видеть его таким!

– Вот и правильно! – крикнул Егор вслед. – Иди отсюда! Нечего тебе здесь делать!

Но Кира слышала не эти слова – другие…

«– Что мне надо сделать, чтобы ты меня простила?

– Исчезни из моей жизни! Умри!»

Она так сказала ему… она так ему сказала, и вот…

– Господи! – прошептала Кира. – Господи, прости меня! Помоги ему! Помоги нам!

Перед самой Лилиной выпиской появилась в больнице и Катя. Она плакала и просила у Лили прощения – правда, никто не понял, за что, – твердила, что характер у нее такой… противный… Напоследок они с Лилей расцеловались. Кира порадовалась этому примирению, порадовалась, что мама выздоровела.

Теперь ей можно было вернуться в монастырь, ну или вместе со всеми отправиться в Дом с лилиями – и забыть дорогу в больницу.

Однако она переночевала в городской квартире бабушки Таисии Александровны и наутро явилась в больницу снова.

Егор спал. Рядом никого не было.

Кира тихонько постояла над ним, глядя, как дрожат во сне эти длинные ресницы, которые она так и не смогла забыть, и со вздохом села в кресло. У нее была с собой книжка – «Травмы позвоночника». Кира ее еще вчера взяла в библиотеке и всю ночь читала. Она мало что понимала, поэтому некоторые места приходилось перечитывать по нескольку раз. Дело шло медленно.

Внезапно Егор жалобно позвал:

– Кира!.. Кира!

Она вскинулась… Однако он по-прежнему спал. Метался во сне и звал ее!

И тогда Кира вспомнила, сколько раз она металась во сне и звала его, а потом ненавидела себя за эти сны и просила у Господа прощения. Ну вот он ее и простил, наконец-то простил… Она только сейчас это поняла. Ненависть – грех. Проклинать кого-то – значит предать душу дьяволу, свою душу прежде всего! Господь простил ее, потому что вернул ей Егора. Вернул ее душу!

Но как мучительно стонет Егор…

Кира вскочила с кресла, подошла, коснулась его руки:

– Егор, проснись.

Страдальчески сведенные брови разошлись, ресницы поднялись. Взгляд, в первый миг беззащитно-счастливый, сделался ледяным.

– Ты звал меня во сне, – прошептала Кира.

– Не ври, – буркнул он. – И уходи!

Кира окинула взглядом его беспомощно распростертое тело и улыбнулась.

– Сейчас будем кушать, – сказала спокойно.