Сага о бедных Гольдманах - Елена Колина

Сегодня не просто обычная встреча, они едут на дачу к его друзьям. Лиза понимала: смотрины. Дача красивая, светлая, изнутри отделана вагонкой, мебель сосновая, старинная люстра на цепях. «Взрослые люди, не такие красивые, как дача», – улыбнулась про себя Лиза. Улыбнулась и хозяевам, только улыбка вышла кривая и плечо неловко дернулось. Страшновато... Мужики, некоторые даже уже лысоватые, улыбались. Женщины, толстые и некрасивые, смотрели на Лизу неодобрительно. Лиза волновалась, краснея, протягивала потную ладошку: «Лиза. Лиза. Лиза».

Она умела быть полезной. И тут, преодолев первое смущение, кинулась помогать: чистила картошку, бегала с ведрами воды, не ждала, пока мужчины принесут, пол протерла, посуду помыла, лук порезала, расплакалась. Плакала горько, горше, чем от лука обычно плачут.

За столом Лиза села в уголок, под столом взяла Игоря за руку и только тогда успокоилась. Он взрослый, разумный; все делает правильно, смотрит, вписывается ли она. Лиза собралась и вписалась. Смеялась скромно, отвечала, только если к ней обращались, на женщин в компании глядела преданно, как она умела.

Баня в конце участка топилась с утра, и после ужина женщины пошли париться первыми.

– Ах, черт! Шлепанцы в доме забыла, как лень идти, – нахмурилась хозяйка дачи, полная и одышливая, с покрытым сетью красных сосудов лицом.

– Я принесу, – вызвалась Лиза. Разыскала забытые шлепанцы, еще раз сбегала за чьим-то термосом с заваренной травой, все спокойно, ненавязчиво, вроде бы и услужить хочет, и в то же время вполне достойно.

– Девочки, мы все толстеем каждая своим способом, у меня, например, весь жир идет в живот, – грустно сказала хозяйка, рассматривая в парилке подруг.

Лиза завернулась в простыню и скромно уселась в сторонке от голых «девочек», обсуждавших диеты, вроде она есть и нет ее. Плоский живот, маленькая грудь, твердая попка, фигура у нее была прекрасная, это Лиза твердо знала и простыню снимать – показывать себя этим озабоченным диетами толстушкам – не собиралась. Самовар включила, заварила чай.

Взрослые чужие женщины мало-помалу приняли ее, покровительственно простили ей молодость. Будь она яркой, красивой, шумной, не простили бы ни за что, а демонстрировать превосходство зрелости невзрачной девочке, да к тому же такой скромной, было неинтересно и как-то даже неловко.

Там, на даче, не было у них с Игорем ничего, отдельной комнаты им не хватило. Легли рядом, не раздеваясь, тихо, уютно пошептались и заснули, словно много лет уже были вместе. А утром Игорь спросил: «Ну что, жениться будем?» – и улыбнулся, будто пошутил. «Ура, ура!» Лиза испытывала нежность к нему, а еще чувство, схожее с тем, которое посещало ее от удачно сделанного материала, хорошо написанной статьи – удовлетворение, что удалось получить правильный результат.

Ольга пронеслась по всем трем комнатам задымленной квартиры, таща за собой Лизу и быстро оглядываясь по сторонам. В дверях небольшой кухни она остановилась и прошипела Лизе на ухо:

– Это он сидит, Олег, смотри, какой красивый! Эй, Лиза, отомри! – Она ущипнула Лизу за руку.

– Да, симпатичный... – равнодушно пробормотала Лиза.

Рядом с Олегом, положив ему на плечо руку, стояла яркая черноволосая девушка с хрупкими плечиками, тоненькой талией и пышной грудью. Губы полные, верхняя губа чуть вздернута, из-за этого рот кажется полуоткрытым. Аня. Но Аня должна была занимать в пространстве больше места! Лиза смотрела на сестру, ошеломленно обегая взглядом предполагаемый ореол, искала и не находила прежнюю нездоровую полноту, и от этого ее лицо стало недоуменно-птичьим.

– Ты же была толстая... – прошептала она.

– Лиза, Лизочка, ты моя сестричка! – бормотала Аня, уткнувшись Лизе в шею.

«В точности такая же, как прежде, ничего не стесняется», – подумала Лиза, стараясь незаметно отодвинуться. Ей было неловко этой мелодраматической сцены. «Если уж она так счастлива меня видеть, могла бы и позвонить за эти годы... Сколько мы не виделись... лет десять...»

Доброжелательно поглядывая на Аню, Ольга дергала Лизу за рукав:

– Это твоя сестра? Лиза, ну Лиза, объясни!

– После того что произошло... ну то есть когда мы с тобой расстались, – Аня смущенно отвела глаза, – когда все поссорились... я резко начала худеть, ела много и все равно худела... а мама тогда посадила меня на диету. Это даже была не какая-то специальная диета, просто она вдруг перестала меня кормить. Помнишь, как она всегда кричала, чтобы я все доела? А тут вдруг раз, и все! Я плакала, а она мне не давала еды, тоже плакала и сама ничего не ела. Я похудела на четырнадцать килограммов, а она на восемь, а ведь она не была толстая, худощавая всегда была...

Намеком на толстое Анино прошлое остался лишь небольшой животик, скорее даже не животик, а приятная мягкая выпуклость фигуры, как у игрушечного пупса. «Очень сексуальный животик, – придирчиво рассматривая Аню, решила Лиза. – Она вообще очень сексуальна... пухлые губы, глаза томные... движения какие-то особенные, плавные и в то же время порывистые... Как возможно было сотворить это чудо с той жирной уродкой, какой была Аня! Не зря я в детстве считала, что Дина может все!»

* * *

«У девочки гормональный взрыв, с такими полными детьми случается, что они резко сбрасывают вес в пубертатный период, – сказали Дине врачи. – Не упустите момент, помогите организму диетой, она у вас очаровательной худышкой станет!»

Додик, с момента Аниного рождения испытывающий физическое удовольствие при взгляде на то, как еда исчезает в ротике дочери, сейчас мучительно переживал ее вынужденное голодание. Он запирался в ванной и плакал, чтобы не слышать жалобное «мама, дай мне поесть, хоть немножко» и не видеть Дину, которая каждый вечер, когда Аня уже шалела от голода, подбиралась, как генерал перед боем. Иногда они запирались одновременно – Додик в ванной, а Дина в туалете. Там, тупо глядя в одну точку, она повторяла про себя: «Я должна это выдержать, должна сделать это для нее, должна, должна...»

Ее вина представлялась ей неисчерпаемой. Дина отнюдь не была наивной дурочкой, к тому же уже почти двадцать лет она наблюдала, что происходило в семьях учеников. Не одна она родила ребенка не от мужа, но только она родила от двоюродного брата, и это могло послужить причиной Аниной полноты. Начитанная Дина знала из литературы, что браки между двоюродными были приняты в королевских семьях. Бог с ними, с королевскими семьями, но почему разумные евреи позволяли такие браки, она не понимала.

Вместо того чтобы постепенно отдалиться от Костиной семьи, она поддерживала с ними такую близкую родственную связь, что их общий ребенок рос на его глазах в точности как его законная дочь Лиза. И даже то, что Додик так любил Аню, чужую девочку, казалось ей несомненным доказательством своей страшной вины перед всеми.

Дина вполне могла бы называть себя фрейдисткой, с такой причудливой логикой сложилось все в ее голове. Причиной омерзительных сексуальных игр дочери с Лизой она считала то, что девочки имели одного отца и росли вместе. Дина была убеждена, что именно это привело их к извращенной тяге друг к другу, навсегда сделав «ненормальными». Поэтому и помириться с родственниками было невозможно, сама мысль о возобновлении прежних близких отношений казалась ей теперь кощунственной. По Мане она скучала, как щенок, отлученный от теплого материнского брюха, но эта тоска была ее жертвой, искуплением, наказанием, чем угодно.