Гнездо для стрекозы - Юлия Климова

Обручальное кольцо на пальце Льва Александровича всегда притягивало взгляд – простое, широкое и блестящее, оно для меня являлось символом счастья, нерушимой гарантией того, что будущее обязательно сложится хорошо. Когда я вдохновенно рассказала об этом Симке, подруга ответила, что я ненормальная и в жизни все проще. «Любовь… м-м… она… м-м… босая. Понимаешь? Кольца и штампы в паспорте ничего не значат. Все эти бумажные обязательства, знаки… Ерунда! Она босая, – пытаясь доходчивее объяснить, повторяла Симка. – Вот точно говорю – босая!»

Свадьбы не было. В ней попросту никто не нуждался. В конце сентября Нина Филипповна и Лев Александрович сходили в загс и расписались. Я была первой, кто узнал эту замечательную новость (минут пять стояла у окна, сжимая в руке мобильный телефон, и улыбалась).

«Все же наша тетя – блаженная, – позже высказала свое мнение Лера. – У Бриля полно денег, он вполне мог сыграть свадьбу в первоклассном ресторане и…» Слова двоюродной сестры я пропустила мимо ушей, мои мысли уже неслись к Тиму.

Тим.

Да…

Только Симка знала о наших отношениях, ну и, конечно, Господь, на которого я последнее время особенно уповала. Если Нина Филипповна вырвалась из дома Ланье, то я по-прежнему находилась под неусыпным контролем бабушки и не имела права встречаться с кем хочу, делать что хочу и любить кого хочу. Разве Эдита Павловна одобрила бы мои чувства к Тиму – ее служащему, шоферу и помощнику по хозяйству? Моя «вольность» тянула как минимум на смертную казнь… Нину Филипповну за гораздо меньшую провинность (все же Бриль обеспеченный человек, а это Эдита Павловна ценит) решительно и безжалостно вычеркнули из списка дочерей.

«Твоя тетя просто вышла замуж за любимого человека. И на дворе не каменный век! – недоумевала Симка. Она тяжело вздыхала и смотрела на меня с большим состраданием. – Может, мои родители успеют тебя удочерить до повешения, а?»

Именно поэтому я частенько представляла себя слоном, идущим по тонкому льду, воровато оглядывающимся по сторонам. «Хруп… хруп…» – тянется за мной паутина зловещих трещин, а впереди – далекая линия горизонта и солнце, слепящее глаза.

«Маленькая моя Ланье». Так называет меня Тим, и я готова быть слоном столько, сколько потребуется!

Наверное, наши отношения можно назвать странными. Мы не мечтаем о том, что будет когда-то, а просто живем сегодняшним днем: я контролирую свои стремительные, теплые, скучающие, нежные взгляды, а Тим свои (но у него это получается плохо – на троечку), днем и вечером мы встречаемся наедине не так уж и часто, подальше от глазастого и ушастого дома Ланье, а ночью… Иногда я совершаю невозможное: пробираюсь на третий этаж, чтобы утонуть в крепких объятиях и почувствовать себя счастливой. За три месяца я проделала этот путь пять раз – поистине подвиг.

Временами Тим зовет меня за город, шутит, что скоро и сам начнет приходить ко мне в гости (а на это я наложила строжайший запрет), ни на чем не настаивает и с улыбкой относится к моим многоярусным страхам. «Маленькая моя Ланье…»

Я стараюсь быть осторожной, чтобы не навредить Тиму, но за завтраком или обедом от воспоминаний розовеют щеки или, случается, уголки губ предательски тянутся вверх… Хорошо, если в такие моменты Эдита Павловна не говорит о чем-то сверхсерьезном и важном.

Однажды я улетела в облака в весьма подходящий момент – бабушка хвалила Максима Матвеева, и это был тот редкий случай, когда мое задумчиво-вдохновенное состояние получило одобрение. Эдита Павловна желала нашего сближения, но ее планы не могли увенчаться успехом: Максим относился ко мне покровительственно и дружески, а я была благодарна ему за это. После того как в наших отношениях появилась ясность, я наконец-то оценила и ум этого человека, и доброту, и благородство.

Приходя в гости, Матвеев никогда не садился рядом со мной, он держался вежливо и несколько отстраненно, был спокоен и немногословен, никто никогда бы не упрекнул его в том, что он морочит голову одной из наследниц Ланье. Не придерешься! Но Эдиту Павловну именно такое поведение Матвеева раздражало, бабушке хотелось видеть интерес в его голубых глазах. Огромный интерес.

«Максиму почти сорок лет, – как-то буркнула под нос Эдита Павловна, не подозревая, что я нахожусь поблизости. – Он собирается жениться или нет?»

Матвеев, наверное, собирался.

Когда-нибудь.

Почему бы и нет?

Летом Максим Матвеев дал мне понять, что восемнадцатилетние девушки его совершенно не интересуют, о столь юных особах он может лишь заботиться (в случае необходимости) и не более того^[3]. Устав от стратегических планов Эдиты Павловны, я тогда облегченно вздохнула: почти союзники, а это уже неплохо. Мне оставалось лишь гадать, рассердится бабушка на Матвеева, когда поймет, что он не собирается связывать свою судьбу с моей, или нет? Максим ничего не обещал, и ни один поступок нельзя было поставить ему в вину. Эдита Павловна могла сердиться только на себя.

Спокойный открытый взгляд, сдержанная улыбка, ровный голос… Мне нравится наблюдать за Матвеевым и знать, что мы заодно. Хотя «заодно» – это, конечно, громко сказано. Мы делаем вид, будто бабушкины планы от нас скрыты, киваем друг другу при встрече, неторопливо разговариваем за столом, пару раз танцевали (Эдита Павловна «вышла в свет» только через месяц после «побега» Нины Филипповны), и между нами больше не возникает напряжения, которое присутствовало почти сразу после знакомства. Но ни на минуту я не забываю о том, кто друг Максима Матвеева. Ни на минуту. Клим Шелаев – враг семьи Ланье, человек, в присутствии которого мне нельзя произносить «никогда», потому что это слово (по неведомому закону) сразу меняет смысл на противоположный. Я не видела Клима три месяца, но не проходило дня, чтобы я не вспоминала о нем, – плохое всегда трудно забыть, наверное, именно поэтому в голове частенько проносятся фразы Шелаева, а перед глазами всплывает его черный образ.

Бабушка указала Климу на дверь, и он исчез, словно фамилия Ланье никогда и ничего для него не значила. «Растворился в воздухе, точно дьявольский фантом», – состроив страшную гримасу, пошутила Симка.

Нет, Шелаев не доставлял Эдите Павловне удовольствий: он не появлялся то тут, то там, не упоминал ее имя в разговорах (иначе бабушке стало бы об этом известно), не старался хоть как-нибудь уколоть или отомстить. Клим пошел другим путем, он обрек Эдиту Павловну на особое одиночество – жизнь без главного и лучшего врага. Иногда я задавалась вопросом: «Кто кого наказал?» – и ловила себя на том, что сама тоже улыбаюсь почти дьявольски.

Я ругала себя за воспоминания, за редкую непонятную дрожь в руках и ногах (при мыслях о недавнем прошлом) и настойчиво выращивала в душе равнодушие к Шелаеву, но оно по закону подлости совершенно не выращивалось.

«Ты останешься на ночь? Сегодня или еще когда-нибудь?»

«Какого цвета на тебе платье?»