Угостите даму кавалером! - Маргарита Южина

Раскатов сидел, немного склонив голову, и будто окаменел, только было видно, как вдруг в один миг его лицо стало серым.

– Гражданка Раскатова! Вы сейчас покинете зал суда! Здесь недопустимы оскорбления! Свидетельница Ласюкова, вам больше нечего добавить?

Альке было так больно, будто вот только что взяли и вырвали у нее зуб без наркоза, ну или даже всю челюсть. Она больше не могла сидеть ни минуты. Она медленно поднялась, уставилась на судью полными слез глазами и звонким голосом – она так боялась, что ее не услышат – очень громко проговорила:

– Это я машину разбила! Я! Из-за ревности! Потому что... люблю Максима! Сильно люблю, с самого первого дня! Да! Люблю этого урода, неудачника, импотента и тюху! И... готова за него перебить все машины в городе! А... а теперь можете меня посадить... – и она почти без сил рухнула на скамью.

В зале повисла тишина. И в этой тишине очень громким показался голос Ласюковой:

– Дурочка, да и люби себе, но машину-то все равно разбила я. Когда я по ней битой плясала, весь дом видел, и все хором скандировали: «Бис! Бис! Оле-оле-оле-оле!» Ваша честь, я готова оплатить ущерб.

Альку оправдали. По-другому и быть не могло – Ласюкова даже биту с собой притащила, а еще обещала весь дом в свидетели привести. Но радости от этого не было. Алька так и видела перед собой серое лицо Максима, так и чувствовала его боль, и еще – нестерпимый стыд! Будто не Эрику, а ее уличили в грязной измене.

От стыда она вынеслась из зала самая первая, вскочила в свою машину и дала по газам. Она летела сначала по городской дороге, потом свернула куда-то в сторону и остановилась только тогда, когда дорогу со всех сторон обступили ели и березы. Заглушив мотор, она выскочила, села на землю возле какой-то березы и, уткнувшись в колени, заплакала горько, навзрыд, понимая, что все уже закончилось. И закончилось так стыдно и грязно. Раскатов сейчас в лучшем случае попадет в тот же кардиологический центр, а в худшем... господи, что у него сейчас на душе творится?!

Алька вздрогнула – руки вдруг коснулось что-то влажное и теплое.

Возле нее стоял Филька и радостно вилял хвостом.

– Филя! Ты откуда?! – не поверила она своим глазам.

– Да это я его привез... – лениво ответил Максим Раскатов. Он сидел рядом, возле той же березы, опершись на нее спиной и вытянув длинные ноги. – Ну чего ты удивляешься, не могу же я его одного дома оставить, он скучает. Я его и на суд с собой потащил. Он в машине меня ждал...

И вдруг, скорчив совсем уж горькую рожицу, Раскатов выдал:

– Это теперь мой сыночек...

– Какой сыночек? – в последний раз всхлипнула Алька. – Это ж собака...

– А кого ты от меня хочешь родить, если любишь урода и импотента?

А потом... нет, что было потом, Алька никому не рассказывала, даже Леночке Звонковой. И уже когда совсем стемнело, она, счастливая и пьяная от счастья, вдруг спросила:

– А ты что – ты за мной прямо из суда? А как ты меня догнал?

– Гос-с-с-споди!!! – вскочил Раскатов и широко распахнул руки. – И она еще спрашивает! Ты же до сих пор ездишь со скоростью тридцать километров в час!