Короля играет свита - Елена Арсеньева

Чем дальше, тем бесповоротнее он постигал, в какую паутинупопал, в какой топкой грязи увяз, в какой дремучей чащобе заплутался.

Нет выхода! Как ни вертись, ни бейся, ни дергайся — его нет.

— Что ж думаешь, светик, он только лишь притворяется божьимчеловеком, а на самом деле черные замыслы лелеет?

Алексей вздрогнул, внезапно вынырнув из своих черных дум, вкоторых уже и с головкой, и с ручками-ножками утонул.

Это баба Агаша — ее шелестящий старческий говорок ни с какимдругим не спутаешь. А с кем же она беседует? С какой-то молодой женщиной, судяпо звонкому, взволнованному голосу.

— Я чувствую, знаю, что злое у него за душой, однако он такумеет заморочить голову своей льстивой улыбкой и праведными речами, что всебудто одурманенные ходят.

Мачеха при виде его тает, как снег апрельским деньком,батюшка восхищается его умом, находит удовольствие в богословских спорах с ними, хоть еще не читает день и ночь католический молитвенник, подобно мачехе, но,боюсь, станет утехи искать в чужой вере.

— Грех-то какой! — ахнула старушка.

— Мыслимое ли дело… Что ж он таково озлобился на нашуверу-то православную, на отеческую?

— Да не в том дело, — с досадой бросила, словно отмахнулась,незнакомая девушка.

— Не на веру он озлобился. А на людей! Не доверяет никому,не надеется уже, что судьба его к лучшему повернется, вот и гневит богаозлоблением.

Мыслимое ли дело — сколько уж лет он не у дел! Как прогневалпокойного императора, попытавшись остеречь его от этой актерки французской,она-де шпионит при русском дворе в пользу врага нашего, так и пошла его судьбапод откос.

Ожидал, конечно, батюшка, что новый император вернет его наслужбу — ан нет…

— Да не уж то за него и заступиться некому?

— А кому? — усмехнулась девушка. — Батюшкины прежние друзья:граф фон Де Пален, Никита Васильевич Панин, братья Зубовы — все если не вопале, то со дня на день ее ждут.

— Да что ты несешь, ну сама посуди? — сердито спросиластаруха. — Да разве такое мыслимо? Они для молодого императора… сама знаешь, начто они для молодого императора пошли!

— Так-то оно так, но теперь его величество желает от всегооткреститься. Не знал, дескать, ничего, ни сном ни духом не ведал. А графПален, который к батюшке по-прежнему чуть ли не еженедельно наезжает, постарой-то дружбе, он клянется, что все с ведома государева приключилось, что,кабы не это, сами-то они не решились бы…

А, что говорить! Батюшка в сем деле не был, однако же теньнеприязни властителей на него как легла, так и по сей день лежит. При прежнемли государе, при этом ли… То и дело заговаривает: не отъехать ли, мол, ввотчинное имение, не зажить ли на деревенском покое?

К счастью, с места пока не трогаемся, и потому, конечно, чтомачеха поклялась с места не двинуться, пусть, мол, силой ее увозят, в тенетахсвязанную. Батюшка и сам на отъезд решиться никак не может — все ждет, вот-вотпокличет его государь. Ведь что ему надо?

Не придворного блеска он жаждет — пользу отечествуприносить. А желание его никому не нужно, вот в чем беда. Силы его не нужны,ум. Оттого он и чахнет, оттого и несчастен. Ну а княгиня…

Голос девушки прервался на миг, потом зазвучал с новой,страстной силой:

— Думаешь, я не слышала, как они бранятся? Весь дом слышит.Мачеха ведь никого не стыдится, ни людей, никого.

Это прежде, без нее, так велось, что люди о господскихпересудах не ведали. А теперь небось последнему мальчишке кухонному известно:княгиня желает при дворе блистать и князя винит в том, что он не может этогосделать, хоть и манил блестящим будущим, когда сватался.

Во всеуслышание клянет его и день тот, когда он воспользовалсяее сиротством…

— Ах ты, аспидская сила! — возмущенно выкрикнула баба Агаша.— Как — то есть воспользовался?!

Пригрел, подобрал, приютил, власть над домом дал, позволилвсе перекроить, переиначить, вверх дном перевернуть. Вон до чего дошло дело: родимоедитятко без пригляду оставил…

— Ох, няня, няня, — вздохнула девушка.

— Это и хорошо. Будь за мною такой пригляд, какого тыхочешь, разве могла бы я к тебе наезжать? Никогда в жизни меня бы одну неотпустили. А так… мачеха только рада, когда я из дому прочь, лишь только ееаббатик к ней заявляется.

Сразу двери хлоп на замок — только и слышно жу-жу-жу,жу-жу-жу за дверью, а потом — тишина.

Девушка снова умолкла.

— Да милая моя, да ты что… — прошептала баба Агаша, ногостья вскрикнула тонко, отчаянно:

— Молчи, няня! Не то заплачу!

— Ох-ти мне, ох-теньки, — простонала баба Агаша, но послушнозамолкла.

Алексей нахмурился. Не стоило труда догадаться, что неизвестнаядевушка уже плачет. Хотя почему — неизвестная? Не понять, что навестить старуюняньку пришла ее воспитанница, княжна Анна Васильевна Каразина, затруднило бытолько полного идиота, а таковым Алексей себя никогда не считал.

До него дошел даже намек на некую французскую актерку,агентессу Первого консула, сиречь Наполеона Бонапарта, узурпатора французского.

Кем еще могла быть эта актерка, как не шаловливой ЛуизойШевалье? Странно — каких-то две, ну, три недели минуло после их разлуки, аАлексею почему-то казалось, что это было в некоем незапамятном прошлом, ещепрежде отъезда его из Васильков.

Не дрогнуло сердце при воспоминании о ней, Алексей толькоудовлетворенно кивнул: благодаря болтливости Луизы он кое-что узнал о событиях11 марта, поэтому эти имена — графа Палена, Никиты Панина, Николая, Платона иВалерьяна Зубовых — уже не были для него пустым звуком… так же, впрочем, какимена дядюшки Петра Александровича и бедолаги Скарятина.

Только, разумеется, мадам Шевалье отзывалась о них не иначекак с ненавистью, а в голосе княжны Анны звучало печальное уважение.