Птичка над моим окошком - Анна Яковлева

– Как ты?

– Нормально. – Кончиком сухого языка Витасик ловил пивные ручейки.

– Вот и хорошо. А теперь давай собирайся.

– Куда? Зачем? – запаниковал Витася.

– Расскажешь ей правду.

– Какую? – спросил Шутихин и понял, что сглупил: на него обрушился еще один удар, теперь уже по печени.

– Слушай, – предупредил Матвей, – я ведь могу разозлиться по-настоящему.

Через несколько минут синюшность стала медленно сходить с физиономии Шутихина, кровь прилила к лицу, а заодно и к мозгам.

– Мотя, кажется, я о тебе не все знал, – поделился открытием он.

– Брось, Витася, я же тундра незаасфальтированная, – добродушно напомнил Мотя.

– Ты не тундра, ты стратегический ракетный комплекс наземного базирования, – вяло сострил Витася.

Матвей остроту не оценил:

– Повтори, что ты должен сделать?

– Я понял, понял. Шутихин когда обещает – делает. Съезжу и во всем признаюсь. Честное слово, я почти уже знаю, что скажу.

Витасик еще что-то бубнил, но Матвея не интересовали творческие планы по спасению его репутации. Матвея интересовал результат.

Окончательно протрезвевший Витасик вынужден был признать, что вел себя как последний козел, оговорил друга – глупо и пошло, без огонька. Позор на его седины.

Шутихин не был закоренелым проходимцем – в этой роли он выступал время от времени, исключительно по пьяному делу – и теперь искренне желал помириться с Матвеем. Правда, еще до конца не представлял, каким образом он это организует, но некоторые обнадеживающие мыслишки блуждали в забубённой головушке – зря, что ли, он ваяет нетленку для обывателя?

Сразу после работы Шутихин сделал несколько звонков, встретился с нужными людьми и к ночи имел полное представление о ходе операции, которую собирался провернуть.

Чем больше Витасик погружался в детали, тем больше гордился собой.

План получился конгениальный, недоставало мелочи – денег на его осуществление. У Витасика денег не было – деньги были у Матвея.

Испытывая творческие и похмельные муки, Витасик приехал к Моте с бутылкой – самым необходимым инструментом в переговорах.

– Ты уже видел Августу? – встретил Шутихина Матвей.

– Войти можно?

Скрепя сердце Мотя посторонился.

Шутихин внедрился на кухню и по традиции выставил на стол бутылку коньяка.

– Шутихин, – предупредил Мотя, – если ты еще не поговорил с Августой, пить с тобой я не буду. И не только пить. Я с тобой за стол не сяду, на один гектар, кстати, тоже и руки тебе не подам.

– Нет, я еще не говорил с Августой. Не торопи меня, – пресек возмущенный вопль Витасик, – я же не отказываюсь. Я по этому поводу, кстати, и приехал. У меня есть некоторые мысли, чтобы они оформились окончательно, нужно посидеть, раздавить пол-литра. Где у тебя рюмки? – Витасик застеснялся. – Вот елки, не помню, где у тебя рюмки, – сто лет не был.

– Черт с тобой, – сдался Мотя под напором простодушной наглости, – но учти, если ты мне втираешь, я выкину тебя с балкона.

– Успеешь еще, – пообещал осмелевший Шутихин и полез в холодильник.

В Мотином холодильнике Витасик ориентировался лучше, чем в собственном. Он тут же выудил рыбный пирог, привезенный накануне Лидией Родионовной, колбаску, сырок и лимон. Обвязавшись фартуком, кое-как настрогал всего понемногу, выложил на блюде и нетвердой рукой наполнил коньяком стопки.

– За дружбу, – провозгласил Витася, но Мотя не проникся пафосом момента.

Мотя молча опрокинул стопку, равнодушно зажевал сыром и поднял на Витасика непроницаемый взгляд:

– Давай к делу.

– К делу? Пожалуйста. У меня зреет план, – доверительно сообщил Шутихин, и Мотя сразу насторожился:

– Что еще за план?

– Это секрет. Но поверь, я обещаю тебе грандиозное, сказочное примирение с Августой. Она не устоит. Просто поверь мне. Шутихин если берется что-то делать – делает на совесть.

– Кончай трепаться, – осадил друга Мотя. – Зачем тебе деньги?

– Скажем так: на некое театрализованное сопровождение плана.

– Не темни.

Перед мысленным взором Матвея возник автоматический подъемник с площадкой, на котором он, с цветами в зубах, поднимается к окну Августы. С Витасика станется.

– Мотя, тебе не все равно, что я придумал, если это гарантирует воссоединение с твоей Дульсинеей?

– Какие гарантии?

– Моя голова.

– Это не гарантия, – категорически воспротивился Мотя.

Витасик скроил обиженную физиономию:

– Чем это не гарантия? Я, конечно, золото не добываю в суровых условиях севера, и Пулицеровскую премию еще не заслужил, но у меня есть несколько премий и грамот телерадиокомпании за высокопрофессиональные, беспристрастные репортажи.

Мотя сверкнул глазами:

– И тут Остапа понесло. Ты приехал похвастать своими достижениями?

Витасик свернул преамбулу:

– Так ты дашь денег?

– Сколько? – коротко спросил Матвей.

– Десять тысяч.

Мотя живо представил матушку и все, что бы она сказала по этому поводу, но чертов подлец Шутихин так горячо и проникновенно убеждал, с таким огнем во взоре, что Мотя сломался:

– Черт с тобой. Когда ты приведешь план в исполнение?

– Через неделю.

– То есть в субботу?

Шутихин пошевелил бровями, подсчитывая дни, поскреб заросший щетиной подбородок:

– Ну, получается, в субботу. А ты что-то имеешь против субботы?

– Нет, если это не Шаббат.

– Это не Шаббат – это гораздо круче.

Новый день встретил Матвея косым дождем и шквалистым ветром прямиком в балконную дверь.

Шторы сначала выдуло порывами на улицу, дверь с силой захлопнулась, звякнув стеклами. В ту же секунду ветер вломился назад, шмякнул дверью об стенку, вдул шторы обратно, и два полотнища взлетели к потолку.

Со сна плохо соображая, Мотя спрыгнул с дивана, кинулся ловить шторы, потом сообразил закрыть балкон. Шторы разочарованно вернулись на место и повисли на карнизе.

Из окна открывался вид на разверзшиеся небеса, по балконному остеклению бежали потоки, дождь лупил по навесу – спать бы и спать в такую погоду.

Мотя вернулся в постель, уютно устроил голову на подушках, блаженно закрыл глаза. И в это мгновение за стеной раздались привычные звуки:

– Раз-два-три, раз-два-три, – высчитывала такт маньячка сестра.

– Раз-два-три, раз-два-три, – вторил ей жертва братец.