Рыцарь темного солнца - Валерия Вербинина

– Вот тебе для защиты от ада, – объявил он (ведь ее вешали, не позвав к ней священника).

Мадленке сделалось совсем нехорошо от такой заботы. Рупрехт поднял ее и потащил к веревке, болтающейся на суку дерева. И в тот момент у бедной девушки наконец прорезался голос.

– Анжу, ко мне! – заверещала она, трепыхаясь в цепкой хватке Рупрехта. – Спаси меня скорее, меня убивают! На помощь, друг, на помощь!

Рупрехт огрел ее по шее, и у несчастной Мадленки аж потемнело в глазах, после чего она смогла только слабо пискнуть:

– Убивают!

– Вот проклятое отродье, – проворчал кнехт, затягивая петлю на ее шее.

Другой конец веревки был перекинут через сук и приторочен к седлу лошади, на которую сел второй оруженосец, и едва бы он дал шпоры благородному животному, бренной жизни Мадленки пришел бы конец. Рупрехт взглянул на своего подручного и хотел уже поднять руку, приказывая ему сняться с места, но не успел – в кустах послышался такой треск, словно сквозь них ломилось стадо диких бизонов, и весь исцарапанный, с налитыми кровью глазами Филибер де Ланже выскочил на поляну, держа в руке кошкодер. Первым ударом он отправил к праотцам подлизу Рупрехта, вторым уложил лошадь, тащившую веревку, так что всадник, охнув, вылетел из седла и в беспамятстве растянулся на земле. Сук с треском сломался, и Мадленка рухнула к подножию дерева, синея, хрипя и тщетно силясь снять с шеи почти затянувшуюся петлю.

– Убью! – зарычал Филибер, размахиваясь, и бросился на Боэмунда, который уже выхватил меч. Но внезапно Лягушонок остановился и, увлекаемый кошкодером, сделал пол-оборота вокруг себя.

– Это же брат Филибер! – крикнул кто-то из крестоносцев. – Анжу! Ей-богу, он!

– Черт возьми! – проревел Филибер, опуская кошкодер. – Что здесь происходит? Я думал, моего друга убивают!

Боэмунд перевел взор на Мадленку, которая все никак не могла ослабить петлю.

– Мальчишка твой друг? – спросил он с расстановкой и голосом, не сулившим добра решительно всем друзьям Филибера.

– Ну да! – подтвердил счастливый Лягушонок. – Мишель помог мне бежать из чертова подземелья замка. Если бы не он, я бы пропал, ей-богу! Постой, ты что, хотел его повесить? За что?

Мадленка наконец стащила с шеи поганую веревку и с клекотом втягивала в себя воздух, не в силах вымолвить ни слова.

– Ни за что! – прохрипела она, так как Боэмунд не торопился с ответом. – В него бесы вселились! – тыча пальцем в крестоносца, добавила она, что на современном языке означает: «У него крыша поехала».

– Ну-ну, – примирительно сказал Филибер, потрепав ее по плечу. – Бывает. Брат Боэмунд погорячился.

– Я ему ничего плохого не сделал! – завелась Мадленка. Если бы взгляды обладали способностью убивать, храбрый рыцарь Боэмунд фон Мейссен давно бы уже лежал мертвым…

Но на него, похоже, такие вещи не действовали.

– Я рад, что ты вырвался из плена, – спокойно сказал он, обращаясь к Филиберу. – Но какого дьявола ты уложил моего оруженосца?

– А это был твой оруженосец? – искренне удивился Филибер. – Прости, брат, я не знал. Я решил, что Мишеля нашли люди князя, ну, и поспешил сюда.

Крестоносцы окружили Филибера, некоторые спешивались, чтобы обнять его и выразить свою радость по поводу того, что он снова с ними. Оказалось, они направлялись в резиденцию князя Диковского, чтобы силой или иным способом отбить своего товарища.

– А я думал, ты мертв! – сказал Филибер Боэмунду. – Мальчишка мне рассказал, как он встретил тебя на дороге.

– Я и сам не чаял увидеть тебя живым, – коротко отвечал Боэмунд, метнув на Мадленку такой взгляд, что она от греха подальше поспешила укрыться за широкой спиной Филибера. – Однако, раз уж мы нашли тебя, можно ехать обратно в Мариенбург. Аренвальд, коня брату Филиберу!

– И коня моему другу Мишелю! – рявкнул Филибер.

На лице Боэмунда отразилось удивление, сильно сдобренное замешательством.

– Ты собираешься взять юношу с собой? – вежливо поинтересовался он. – Для чего?

– Потом объясню, – отмахнулся Филибер. – Скажи, ведь нас обвиняют в том, что мы убили мать Евлалию?

– Да, именно так, – подтвердил Боэмунд после паузы.

– А мальчишка видел, что это были другие.

– Кто? – быстро спросил крестоносец.

– Он почти нашел их, да с ним приключилась неприятность. История долгая, и, я думаю, магистр и комтуры должны выслушать его. Кстати, его зовут Мишель Соболевский.

– Хорошо, – после короткого молчания кивнул Боэмунд и, подъехав к Мадленке, вгляделся в нее своими загадочными лазоревыми глазами. – Мальчик, можешь взять лошадь оруженосца Рупрехта, она ему больше не понадобится. Адальберт, ты погрузишь бренные останки кнехта Рупрехта на своего коня… Вальтер может держаться в седле? – Вальтер был второй оруженосец, только-только пришедший в себя от удара анжуйца.

– Может, да вот лошади у него больше нет, – бойко отозвался кто-то. – Что за удар, бог мой! Брат Филибер, как всегда, показал себя.

– Ладно, – бросил синеглазый, – ничего не поделаешь, пусть Вальтер едет на лошади с Иоганном. В путь, братья.

– В путь! – заорал Филибер и, засвистев по-разбойничьи, поскакал вслед за своим другом Боэмундом.

Мадленка, надувшись, ехала в хвосте отряда крестоносцев, с тоской понимая, что деться ей некуда.

Начинало уже темнеть, когда они расположились на ночлег в Торне, где их поджидал фон Ансбах. Узнав, что анжуец вернулся целым и невредимым, он на радостях выкатил из подвалов бочку вина.

Едва Мадленка подкрепилась, ее вызвал к себе Филибер де Ланже и учинил допрос с пристрастием, допытываясь, что такого она сделала фон Мейссену, отчего тот аж пылает ненавистью. Мадленка честно рассказала, как позаимствовала у раненого мизерикордию и какими словами они обменялись в сердцах, – мелочи, которые она за ненадобностью опустила, повествуя в подземелье о своих приключениях.

– Почему он так взъелся на меня? – закончив свой рассказ, спросила она.

Филибер де Ланже рассеянно барабанил пальцами по столу.

– Потому что ты видел его слабым, и он не скоро это забудет. – Анжуец положил руку на плечо своему бывшему сокамернику, смотревшему на него жалобными круглыми глазами. – Послушай моего совета, Мишель: держись от брата Мейссена подальше. Если Боэмунд кого невзлюбит, тому человеку не жить.

У Мадленки душа ушла в пятки – так серьезно и торжественно ее новый друг произнес последние слова. Да и, по правде говоря, сам Боэмунд отнюдь не производил впечатления человека, с которым можно шутить.

– Я еще не поблагодарил тебя за то, что ты спас меня, – неловко сказала Мадленка.

Лягушачьи глаза засветились довольством.

– Пустое. Я ничего особенного не сделал, Мишель. Жаль, конечно, кнехта Рупрехта («И вовсе не жаль, поделом ему!», – подумалось Мадленке), но он сам виноват. Упокой, господи, его душу! – Филибер перекрестился и нечаянно рыгнул, отчего Мадленка подскочила на месте. – И никого здесь не бойся. Помни: ты мой друг, и я тебя в обиду не дам. – Он смущенно улыбнулся. – Только никому не рассказывай… ну, про царапину… Хорошо? Я и сам понимаю, что глупо бояться вида крови, но поделать ничего не могу.