Претендентка на русский престол - Елена Арсеньева

– Во всяком случае, скучной эту историю не назовешь!

– Можете мне поверить, – значительно воздел он палец, – я уже давным-давно нашел бы способ улизнуть из этого подземелья, если б наше приключение не было таким захватывающим.

Поистине наглости его не было предела! Лиза просто-таки онемела, а он продолжал трещать нечто уж совершенно несуразное:

– Уверяю вас, моя несравненная, через много, много лет, когда я состарюсь и единственным приютом моих воспоминаний останется письменный стол, где оплывают свечи, где ждут начиненные перья и шелестят большие белые листы чуть шершавой дешевой бумаги, я непременно найду в своих мемуарах местечко и для вас, и для нашего бегства сквозь огонь, сквозь мрак, и, разумеется, для той дивной скачки в карете, которая подарила мне восхитительное блаженство!

Лиза вытаращила на него глаза. Вот почему он все время говорил такими странными, круглыми фразами, словно изрекал давно заготовленные афоризмы. Так оно и было: для него вся жизнь, близость смерти, отчаяние, риск и даже любовные содрогания – не более чем заготовки для будущей книги…

– Только посмейте, – глухо проговорила она, сдерживаясь, чтобы не вцепиться в курчавую шевелюру графа.

– Ну-ну, красотка! – шутливо погрозил он. – Я-то имею на это право. Как-никак это ведь я спас вам жизнь!

Он спас ей жизнь?! О да, наверное… Но кто же, если не он, сперва подверг эту жизнь опасности? По крайней мере дважды: когда приволок ее в лапы Араторна с Бетором и когда устроил пожар. И после этого он еще смеет?!

Страх и безумная усталость, пережитые ею, при словах графа вдруг обратились в дикую, неуправляемую ярость.

– Пропади ты пропадом! Век бы тебя не видеть! Думаешь, лучшего, чем ты, на свете нет? – выкрикнула она, безошибочно угадав: больнее всего этого неудержимого хвастуна можно уязвить, если подвергнуть сомнению его мужские достоинства. – Да последний волжский бурлак куда как крепче тебя! Он всю ночь без устали ласкаться будет, не то что ты. Трепыхнулся разок – и готово, а баба что хошь, то и делай!

Откуда взялся этот волжский бурлак, Лиза и сама не знала, но свою службу он, несомненно, сослужил. Даже при лунном свете было видно, как побелело лицо де Сейгаля.

– Что ты о себе воображаешь, самозванка?! – прошипел он с ненавистью. – Да я к тебе и не притронулся бы, когда б не думал, что имею дело с русской принцессой!

– Как же, с принцессой! – захохотала Лиза. – Как будто тебе не все равно, принцесса или нищенка подзаборная? Была б юбка, чтоб задрать! Ты посмотри на себя! – И, сама дивясь своей внезапной развязности, указала на его чресла. – Да помани я тебя сейчас пальчиком, ты враз портки спустишь!

Теперь граф покраснел; в изменчивом лунном свете лицо его сделалось сине-багровым, как у висельника. Сначала Лизе показалось, что его или удар хватит, или он накинется на нее с кулаками. Граф сдержался, и все-таки понадобилось некоторое время, чтобы он овладел собой.

Скрестив на груди руки, де Сейгаль устремил на Лизу уничтожающий взор и высокомерно произнес:

– Ты оскорбила художника! Но себе ты принесла значительно больший вред. Знаешь ли ты, что такое мемуары великого человека? Это источник бесценных свидетельств времени для будущих историков! Так вот, не сомневайся: история семнадцатого века, написанная моей рукою, будет избавлена от упоминания твоего имени!^[15]

Вслед за этим он повернулся и ушел, не удостоив Лизу даже прощальным словом. И все время, пока его шаги таяли в лабиринте улиц, она сидела на траве, не зная, то ли плакать, то ли смеяться, то ли умолять графа не бросать ее одну в незнакомом месте.

* * *

Разумеется, Лиза его не окликнула; скорее язык бы себе откусила, чем стала просить милости! Вдобавок, даже не признаваясь в этом себе самой, она стыдилась тех непристойностей, каких наговорила ему в ярости. Вообще нынешней ночью все самые низменные струны ее натуры звучали в полную мощь: кинулась в объятия к незнакомому человеку, облаяла мессира Бетора (ну он хоть стоил того!), потом – де Сейгаля… Лиза была страшно вспыльчива, но весьма отходчива. Злость на графа исчезла так же быстро, как нагрянула. Что бы она ни наговорила ему, но любовником он был великолепным. Только один человек в мире мог превзойти его!.. И благослови графа Бог за ту настойчивость, с какой он волок ее по подземным коридорам, спасая от огня… Однако сейчас его нет, и надо спасаться самой.

Лиза внимательно огляделась и, к своему изумлению, узнала место, где находилась. Это была юго-западная часть Рима, вся, от базилики Иоанна Лютеранского и Святого Креста в Иерусалиме, включая Эсквилинскую и Вилиенальскую горы, между которыми стоит базилика Марии Великой, и до самого Квиринала, представлявшая собою один громадный, на несколько верст, пустырь, по которому тянулись не улицы с домами, а проездные дороги меж высоких каменных стен, заслонявших горизонт с обеих сторон. Где дорога поднималась в гору, можно было из-за высоких стен разглядеть при луне виноградники, уводящие в необозримую даль, огороды и вовсе запущенные поля, по которым там и сям из зелени кустарника высились темные груды античных развалин.

Лиза нехотя поднялась с мягкой, молоденькой травки, ласково погладила ее на прощание и смело углубилась в глухие, темные окраинные закоулки, совершенно не представляя, куда идти, но надеясь на удачу. Ту самую удачу, которая и прежде выводила ее из самых запутанных дебрей и самых страшных передряг. Пожалуй, своей верою в Фортуну она не очень отличалась от графа де Сейгаля.

Начался город. Широкие мостовые сменялись глухими закоулками и тупиками; колоссальные дворцы чередовались с лачугами. Лиза шла и шла, с наслаждением вдыхая прохладный ночной воздух и восхищенно поглядывая на чистое звездное небо, бездумно поворачивая, когда поворачивала улица, выбирая из двух переулков всегда левый, потому что именно в левом коридоре подземелья им с графом удалось скрыться от огня, и, хотя звезды незаметно померкли, а небо посветлело, не замечала времени и не чувствовала усталости. И даже удивилась, когда вдали наконец замаячила темная громада собора Святого Петра с одиноким светлым окном там, где горела лампада. Отсюда уже совсем просто было найти дорогу домой.

Чем ближе подходила Лиза, тем выше вырастал собор, заслоняя собою, казалось, весь мир. Он олицетворял в ее глазах невыносимую тяжесть – никаких надежд, никакой жалости. «Сколько ночных ужасов должно селиться вокруг этих стен», – подумала Лиза. И хотя было уже скорее утро, чем ночь, она зябко поежилась от смутного страха, торопливо пересекая широкую площадь перед собором. Миновала ее почти всю, как вдруг опустила глаза и с изумлением уставилась на свои быстро мелькающие ноги, обутые в шелковые туфельки, вчера в полдень бывшие золотыми, теперь изорванные в клочья и потерявшие свои пышные розы. Туфельки были почти невесомы, шла она легко, однако по мостовой катилось гулкое эхо шагов, куда более тяжелых и стремительных, чем ее собственные.