Горец-защитник - Ханна Хауэлл

— Боже правый, Илзбет, — прошептал он, когда разум его наконец прояснился. — Я был с тобой так груб! Прости меня!

— О, это ничего.

Саймон поднял голову и пристально взглянул в лицо Илзбет. Но она улыбнулась:

— Подозреваю, впрочем, что лучше делать это не очень часто.

Он медленно вышел из нее и отступил, придерживая Илзбет до тех пор, пока она не перестала дрожать и не смогла твердо стоять на ногах.

— Немного слишком, на мой вкус.

Илзбет потерла спину.

Саймон усмехнулся. Но улыбка мелькнула на его губах и тут же погасла, так что Илзбет могла ее и не заметить.

Илзбет ласково погладила его руку.

— Саймон, ты очень напряжен. Я почти чувствую эту тревогу в воздухе. И вижу, ты гневаешься на кого-то. Это на тебя непохоже. Не могу даже догадаться, отчего ты сегодня такой.

— Не важно, что со мной. Все равно мне не следовало вести себя с тобой так грубо.

— Честно, я нисколько не в обиде. Неужели ты считаешь, что я такая покорная, что безропотно снесу любое физическое насилие с твоей стороны и не попытаюсь хотя бы отплатить тебе той же монетой?

— Ну, милая, я никогда бы не назвал тебя слабой.

— Тогда не думай, что я глупа или бесчувственна настолько, что не смогу тебя выслушать? Что тебя тревожит? Ты едва сдерживаешь гнев.

— Да, это правда. Я в ярости. И у меня есть на это право. — Он отошел от Илзбет на несколько шагов, чувствуя, как нарастает желание взять ее снова. Им снова овладевал соблазн. — Вероятно, мне следует уйти.

— Нет. Я вижу, что тебе плохо, и я за тебя боюсь. Что бы там ни было, расскажи. Я спокойно выслушаю и не упаду в обморок. Я не какая-нибудь слабонервная особа.

Саймон запустил руку в волосы и принялся мерить шагами комнату.

— Теперь я знаю, кто главарь заговорщиков. Если честно, я узнал об этом еще вчера, но изо всех сил противился правде. Не хотел в эго верить, спорил сам с собой, что-то доказывал…

Илзбет могла бы решить, что это прекрасная новость, разве не ради этого Саймон прилагал столько усилий, но радости в его глазах не было.

— Кто же это? — спросила она, со страхом ожидая ответа.

— Мой родной брат.

— Боже правый! — прошептала она. — Ты уверен?

— Да. Я слышал, как о нем говорили Дэвид и Хэпберн, когда я застал их в лесу на месте тайной встречи. Вот правда, которой я отказывался верить. Впрочем, теперь нечего отрицать. У Морэн было видение. Она сказала, что человек, который ведет за собой этих болванов, мой родственник. Еще она сказала, что на его руках кровь, в том числе и моя. Принимая во внимание все это, нет смысла притворяться, что сказанное Дэвидом и Хэпберном — ложь. Мой брат Генри, лэрд Лоханкорри, стоит во главе заговора, он хочет убить короля и занять его трон. Через три дня он будет здесь, в городе.

— Это он оставил шрамы на твоей спине?

— Да. Ты спрашивала, откуда они у меня, и я не стал тебе рассказывать, как глупо поступил, когда был совсем молод. — Взяв Илзбет за руку, он сел в кресло и усадил ее себе на колени. — Подозреваю, тебе уже доводилось выслушивать подобные истории.

— Да, но в этих историях дело не заканчивалось смертельными увечьями.

— Разумеется. Но это только потому, что в них не принимал участия мой братец Генри.

Глубоко вздохнув, Саймон рассказал Илзбет о Мэри.

Илзбет слушала его, и перед ее глазами вставала ужасная картина: одинокий молодой человек с обостренным чувством справедливости, прирожденный защитник слабых, был соблазнен и обманут братом и его женой.

Прижавшись к Саймону, Илзбет рассеянно гладила его грудь, размышляя о его брате — человеке, который вознамерился стать королем. Удивительно, как Саймон с его приверженностью к законам, мог родиться в такой семье! Чудо, и еще свидетельство его силы воли.

Саймон ждал, что скажет Илзбет, но она тихо сидела, свернувшись калачиком и поглаживая по груди. Похоже, она вовсе не разозлилась, узнав, что он был влюблен в жену своего брата и лэрда. По правде говоря, его больше заботило, не сочтет ли она его попросту дураком. Глядя на маленькую ручку, ласкавшую его грудь, Саймон вдруг улыбнулся. Утешает его, подумал он.

И о чудо! Его гнев, похоже, пошел на убыль. Не ушел совсем, но и не рвался наружу, грозя смести любую преграду. Саймон знал, что имеет право на ярость. Но его пугала собственная неспособность взять себя в руки и бездумная готовность выместить гнев на каждом, кто подвернется под руку.

— Илзбет, не нужно меня больше утешать, — сказал он. — Я уже немного пришел в себя.

Вглядевшись в его лицо, Илзбет поняла, что Саймон говорит правду. Глаза больше не горели безумным огнем. Он даже слабо улыбнулся, взяв ее руку в свою, прекращая ласку.

— Что-то ты совсем притихла, — продолжал он. — Неужели удивилась настолько, что потеряла дар речи?

— Просто подумала — как бы сказать помягче, чтобы не обидеть, — что твоего брата Генри следовало придушить еще в колыбели.

Саймон рассмеялся и обнял Илзбет.

— Самое лучшее всегда — это сказать правду. Кроме того, действительно, кому-то следовало давным-давно покончить с ним. Это спасло бы не одну жизнь. — Поцеловав ее в макушку, Саймон нахмурился. — Странно, однако Генри обладал невероятной прозорливостью насчет того, кто именно собирается его прикончить.

— И убивал их первым.

— Именно. Морэн была права, когда говорила, что на его руках много крови. Этот человек убивает из прихоти, из-за пустяков. Иногда у меня возникало ощущение, что он убивает потому, что это доставляет ему удовольствие. Как тогда, когда он убил моего бедного пса.

Она села прямо:

— Какого пса?

— Когда мне было десять лет, я подобрал бездомного щенка, но Генри убил его и бросил труп ко мне на постель, пока я спал. Генри всегда отличался жестокостью, он не желал пощадить даже ребенка.

— Саймон, но это больше, чем обычная жестокость! — Она представила себе, как маленький мальчик просыпается и обнаруживает на постели труп своей собаки, и ее затошнило. — Что-то не так с этим человеком! Благодарю Бога, что вы уехали оттуда и жили от него вдалеке.

— Так поступили и трое моих братьев. Их взяли в приемные семьи незадолго перед смертью отца.

— И это хорошо. Если бы вы все не уехали подальше, подозреваю, легли бы в землю вслед за отцом. Нет, Саймон, думаю, ты достаточно хлебнул несправедливости. И мне кажется, Генри просто болен.

Саймон поморщился.

— Думаю, он был безумен с рождения. Хотя он никогда не впадал в буйство, не разгуливал по дому, бессвязно болтая сам с собой. Он всегда был холоден и невозмутим, но при этом его нельзя было назвать глупым — он очень умен, а на поле бой сражается как лев.