Прощальный поцелуй Роксоланы. «Не надо рая!» - Наталья Павлищева

Когда пашу казнили, тайна осталась известной только Аласкару. Он рассказал ее султанше, и Роксолана отправила ловкача перепрятать молодого человека, потому что не он сам, так его именем мог быть поднят бунт.

Вот эта страшная угроза – бунт против законной власти – висела над всеми султанами постоянно. Казалось, у справедливо правившего и любимого народом Сулеймана такой угрозы не было, но это только казалось.

Теперь Аласкару предстояло отправиться к шехзаде Баязиду, чтобы шпионить за ним, выяснить, действительно ли Баязид ведет переписку с шахом Тахмаспом, и как-то помешать этому, спровоцировав их недоверие.

Опасно, конечно, но не больше, чем всегда.

Хюмашах решимости любимого добиваться женитьбе на ней была рада.

Роксолана тоже.

– Хюмашах, вот вернется Аласкар, поговорим с султаном, он не откажет…

Но легко говорить, и куда трудней сделать. Нет, не потому, что Роксолана передумала, она просто мало что уже могла. Как ни берегли султаншу, а не волноваться невозможно. Волнения сразу сказались на ее болезни, та вернулась, причем в более жестоком варианте. Произошло то, чего так боялся Заки-эфенди, – болезнь стала необратимой…

Наступил страшный день, когда Роксолана не смогла подняться с постели, пыталась и не смогла. Боль стала сильней, она превратила внутренности в раскаленный очаг внутри, заставила застонать.

Уже не помогали отвары и настойки Заки-эфенди, не мог помочь и Иосиф Хамон. На вопрос, следует ли ей снова отправиться на воды, чтобы пройти новое лечение, отвел глаза.

– Госпожа, Заки-эфенди предупреждал вас, что нельзя сильно волноваться и переживать – это вызовет обострение болезни и мы не сможем с ней справиться. Никто не сможет.

– Теперь поздно?

И снова старый лекарь отвел глаза:

– Можно снова попытаться, а чтобы вы не испытывали невыносимой боли, я буду давать вам настойку опиума. Только не следует злоупотреблять ею.

Сначала это показалось выходом – она пила одурманивающее средство, боль немного стихала, начинало казаться, что излечение возможно. Если выпить побольше, можно вообще впасть в блаженное забытье, тогда накатывали счастливые воспоминания.

Временами, приняв настойку, Роксолана впадала в такое забытье надолго, уносилась из этого мира в мир грез и воспоминаний, снова становилась зеленоглазой девчонкой, читавшей стихи молодому султану… убаюкивающей их первенца… смеявшейся счастливым смехом по любому поводу…

Жизнь проходила перед затуманенным взором снова, но не по порядку, а обрывками, словно напоминая страшные и счастливые минуты вперемежку…

Родители назвали ее Анастасией, Настей, Настеной… В плену назвали Роксоланой: роксоланками – русскими называли всех светловолосых девушек, захваченных в их краях. В Рогатине светловолосых много, не одна Настя Лисовская.

В гареме назвали Хуррем – «дарящей радость, смеющейся». Она действительно часто смеялась серебряным смехом. Не потому, что была глупа, напротив, легко схватывала любые знания, удерживала цепкой памятью, а смеялась потому, что хотелось жить. Пятнадцатилетней девчонке, не самой красивой из окружающих, невысокого роста, вряд ли стоило надеяться на внимание молодого султана, оставалось только выполнять свою работу в гареме. Но это не отменяло саму жизнь, и Настя-Роксолана норовила пошалить, попеть песенки, почитать стихи, посмеяться.

Однажды это услышал султан, услышал случайно, потребовал показать обладательницу серебристого голоса. С тех пор и до самой встречи с проклятой Каролиной Сулейман был очарован этим голосом и его хозяйкой, неизлечимо болен им. А сама хозяйка не только телом, но и всей душой, мыслями принадлежала Сулейману…

Роксолана лежала, прикрыв глаза, вся во власти грез после настойки. Иосиф Хамон сокрушенно покачал головой: опиум, конечно, облегчает боль, но он не лечит болезнь. Султанше осталось совсем немного.

– Чичек, сколько раз госпожа сегодня пила настойку?

– Дважды, – мрачно вздохнула служанка.

Она сама похудела, побледнела, а если и улыбалась, улыбка получалась кривой и больше похожей на оскал.

– Плохо, скоро она уже не сможет без опиума.

– Но нельзя же не давать, ей больно…

– Нельзя, – сокрушенно вздохнул лекарь.

Роксоланы с ними не было, она витала в своем прошлом…

Все зыбко, голоса словно сквозь воду, но, как бывает во сне, Роксолана точно знала, что это она, что это с ней все, с ней и с Сулейманом…

Не лови ту газель, которую гонит лишь страх.

Ни к чему тебе птица, застрявшая в тонких силках.

Излови соловья, выводящего трели на ветке,

Но такого, какой не познал еще плена и клетки.

Он услышал, как читала стихи подруге, когда на следующий день смотрел новых наложниц, потребовал показать ту, которая читала стихи. Она прочла вот эти… Прочла и стала икбал – той, что на ложе султана.

В зыбком полусне Роксолана снова проживала их счастливые дни молодости…

Сулейман даже читал стихи поэта Мухибби. Сколько ни старалась Роксолана, не смогла такого припомнить.

– Нет, такого мне не читали, я бы запомнила!

– А тебе понравились газели Мухибби?

– Да! А кто переводил на турецкий?

– Какая разница? – почему-то чуть приподнял бровь султан.

– Я бы конец перевела чуть иначе.

– Как?

Она повторила по-своему последние строчки газели:

– Но если и в раю тебя не будет,

Не нужен рай мне.

Он хмыкнул:

– Да, так лучше. Я запомню.

Поэтом Мухибби был он сам, Сулейман писал прекрасные стихи и страдал от невозможности поделиться написанным с людьми.

Не всегда вместе – Повелитель на то и Повелитель, чтобы не только на троне сидеть или втайне стихи писать, – он проводил больше времени в походах, чем во дворце.

Перед первым походом спросил, что ей привезти…

– Чего ты хочешь, попроси, я все сделаю.

– Нет, не сделаете.

– Почему? Чего ты желаешь такого, что я не мог бы сделать?

– Остаться. Я не прошу.

Сулейман вздохнул, поправляя ей волосы:

– Ты права, этого не могу, иначе завтра же перестану быть султаном. А что-нибудь попроще? Ты можешь попросить о чем-нибудь выполнимом?

– Могу.

– Говори.

– У меня не одно желание…

– Ты похожа на всех женщин. Говори, я исполню.

– Можно мне… можно мне, пока вас не будет, приходить сюда и брать книги?

– Что?!