Третий ключ - Татьяна Корсакова

Третьего дня имел с Ильей Егоровичем тяжелый разговор. Доктор уговаривал отправить Оленьку в пансион в Швейцарию, говорил, что не имеет никакой власти над ее болезнью и помочь ничем больше не может, уповал на швейцарских эскулапов, которые взяли на вооружение последние научные открытия и пытаются лечить летаргию электричеством. Не знаю. Не могу решиться на такое предательство.

А мотылек вернулся, и теперь в нем одном, маленьком и хрупком, моя надежда. Верю, что и Оленька вернется с сумрачной своей прогулки...

* * *

Признаться, поначалу Петр не поверил своим глазам. Да и как тут поверить, когда быть такого не могло в принципе! Не могло, но вот же – вещественные доказательства в количестве трех штук прямо у него под носом. Эх, что ни говори, а он голова! Кто б мог до такого додуматься?! Остальные посмотрели-посмотрели, да главного-то и не заметили. А он заметил. Да толку-то?! Даже если попробовать все это к делу приобщить, неизвестно, что получится. Это ж выходит чистой воды фантастика. Еще, не дай бог, коллеги заподозрят в подделке вещественных доказательств. Конечно, если задаться целью, то можно и экспертизу провести, чтобы установить подлинность фотографий, но, опять же, к событиям нынешним эти снимки не имеют ровным счетом никакого отношения, а то дело пятнадцатилетней давности сдано в архив. Но до чего ж удивительно и странно!

– Ну, что ты нам хотел показать? – Люся плюхнулась обратно за стол, обмахнулась лежащим здесь же глянцевым журналом.

– Смотрите, – Петр снова выложил снимки на стол. – Только внимательно смотрите.

– Куда хоть смотреть? – спросил Степаныч, цепляя на нос очки.

– На фотографии смотрите. Ничего необычного не видите?

– Свирид на снимках криво получается, – Люся злорадно усмехнулась, – но ты ж не об этом?

– Не об этом. Еще что видишь?

– На каждом снимке есть статуя. – Сандро поскреб заросшую щетиной щеку.

– Уже теплее. И что статуя?

– Мама дорогая, – прошептала Глаша и полезла за сигаретами. – Но этого не может быть...

– Видишь?! – обрадовался Петр и покосился на сигареты.

– Держи, – Глаша протянула ему пачку и торопливо закурила.

– Чего не может быть? – Люська от любопытства на какое-то время забыла о своей давней неприязни к московской выскочке Аглае Ветровой, вытянула шею, чтобы рассмотреть снимки получше. Видать, рассмотрела, потому что громко, по-мужски, присвистнула и тоже потянулась к Глашкиной пачке. – Охренеть! – сказала, закурив. – Петька, как ты это заметил?

– Может, вы теперь поведаете самым недогадливым, что тут такого на этих фотографиях? – проворчал Свирид.

– Поведаю, – Петр раздал каждому из трех мужчин по фотографии. – Обратите внимание на голову Дамы. Вот просто посмотрите внимательно, и все поймете.

– Поворот головы меняется, – после минутного изучения снимка потрясенно пробормотал Свирид.

– Похоже на то, – согласился Сандро. – Вот только как такое может быть?

– Фотошоп? – предположила Люся.

– Ты что?! Какой фотошоп в те годы?! – возмутился Петр. – Да эти фотки вообще больше десяти лет никто из альбома не доставал.

– А как же тогда? – спросила Глаша, и в голосе ее послышалось эхо паники.

– Не знаю, как тогда, – Петр развел руками, – но рационального объяснения я всему этому не вижу.

– Да, дела! – Сандро положил свой снимок обратно на стол и вытер руки о штанины. – Весело тут у вас, однако. Статуя глаза открывает, башкой вертит...

– А если предположить, что поворотный механизм иногда срабатывал без завода и Дама чуть-чуть меняла положение? – подал голос Степаныч. – Снимки сделаны с разных ракурсов, вполне вероятно, что это еще больше усиливало эффект.

– Получается что-то вроде оптического обмана? – уточнил Петр.

– Я бы не стал исключать такой вариант. – Степаныч сдернул с переносицы очки, протер стекла краем рубахи.

– Хорошо, допустим, незначительные изменения поворота статуи могли вызвать такой неожиданный эффект. – Глаша глубоко затянулась, выдохнула сизое облачко и продолжила: – Но как быть с тем фактом, что Дама открывает глаза? И, посмотрите, если предположить, что глаза у нее не закрыты, а открыты, то получается, что на каждом снимке она смотрит на какого-то конкретного человека... – Она вдруг осеклась и побледнела так, что цветом лица сравнялась с белыми стенами комнаты отдыха.

– Что? – Свирид накрыл ее ладонь своей, но она отдернула руку, ткнула пальцем в один из снимков, спросила: – Петя, если в хронологическом порядке, то это первая фотография, да?

– Сейчас глянем, – он перевернул снимок, прочел дату, согласно кивнул. – Первая, здесь весь стройотряд в полном составе. А что тебя так взволновало?

– Статуя смотрит на Ритку Кожевникову, – заговорил Свирид.

– Ну и что? – Петр, как ни старался, а смысла пока уловить не мог.

– Какой снимок второй по хронологии? – вопросом на вопрос ответил Свирид.

– Вот этот. – Из трех фотографий он выбрал одну, на которой помимо стройотрядовцев присутствовали уже Люська и Глашка.

– На кого Дама смотрит на этот раз? – спросил Свирид, морщась, точно от головной боли.

– На эту вашу красотку, Дашу, кажется, – сказал Петр, и в ту же секунду до него дошло. – Дайте-ка! – Он придвинул к себе оставшуюся фотографию.

Так и есть, на третьей незрячий взгляд Дамы был явно направлен на руководительницу стройотряда Надежду Павловну...

– Приплыли, – только и смог сказать Петр, отодвигая снимок...

Дневник графа Полонского

6 апреля 1915 года

Сегодня на заре пришла Ульяна, сказала, что Оленька очнулась.

Радуюсь, но на душе все равно тревожно. Приезжал Илья Егорович, осматривал Оленьку, а потом что-то долго объяснял на своем тарабарском медицинском языке, уж не знаю, чтобы успокоить меня или запутать. Понял я только одно, болезнь что-то нарушила в Оленькином организме. Может, от долгой обездвиженности, может, из-за сильнейшего замедления витальных функций восстанавливаться ей придется долго, не получится, как раньше, сразу встать и пойти.

Я сказал, что готов ждать, сколько нужно, снова просил посоветовать, к кому можно обратиться за помощью. Илья Егорович обещал поспособствовать, списаться со своим институтским приятелем, который нынче в Берне светило с мировым именем.

Пятнадцать лет назад

Девочка была смешной и очень юной. Может, еще школьница, а может, только-только закончила школу. Высокая, худенькая, нескладная, как новорожденный жеребенок, с густой гривой непослушных черных волос, со сторожким взглядом карих глаз и угловатым, некрасивым лицом. Но было в ней что-то такое... что-то, что Михаил мог чувствовать, но не умел классифицировать. Он сказал бы, что это внутренняя сила или врожденное благородство, но это было бы слишком приблизительно и как-то уж совсем пафосно по отношению к столь юной особе, поэтому он решил ограничиться совершенно четким и ясным чувством симпатии, которое вызывала в нем случайная знакомая Аглая. А может, и не случайная, может, эта встреча – знак судьбы, еще одно доказательство того, что он принял верное решение.