ХОХО. Целую. Обнимаю - Акси О

— Я принесу твою виолончель, — вызывается Джеву.

К его возвращению свободных мест уже не остается, даже некоторые из сотрудников клиники решили оторваться от работы, чтобы послушать.

Я нервничаю, что вообще-то мне не свойственно. Я выступала и перед куда большим количеством зрителей, и для более влиятельной аудитории, от которой зависело, получу ли я в награду знак отличия или медаль.

Но мне редко приходилось играть для тех, кто важен лично для меня и чье мнение я ценю выше всего.

— Ты отлично справишься, — уверенно говорит Джеву, вручая виолончель, отчего мое сердце наполняется теплом. Хальмони сидит на первом ряду, хвастаясь соннео, своей внучкой, и я чувствую, как ее гордость окончательно прогоняет все мои переживания.

Я бросаю взгляд на дверь, представляя, как приходит мама. Сегодня я принесла виолончель не только потому, что хотела сыграть для хальмони, но и в надежде, что мама тоже будет здесь. Ее отсутствие вызывает легкое разочарование, но это мелочь по сравнению с воодушевлением, которое я чувствую, готовясь выступить перед бабушкой и всеми ее друзьями. И перед Джеву.

Я достаю виолончель из футляра и неспеша выполняю привычные действия: ставлю инструмент между колен, делаю разминку для рук, настраиваю струны. Я играю ноту соль, позволяя раскрыться всей глубине звука, и слышу восхищенные аплодисменты некоторых хальмони и харабоджи^[39].

Здесь нет подставки для нот, а значит, мне придется сыграть что-нибудь по памяти. Я достаю свою папку и листаю партитуру в поисках вдохновения. Можно было бы исполнить мелодию, которую я разучиваю для сольных занятий, но я пока знаю только самое начало. Есть еще несколько вариантов, но почему-то мне кажется, что они не подходят.

Играть длинные композиции не стоит: несколько пациентов на заднем ряду уже начинают задремывать. В то же время я не хочу, чтобы им стало скучно, классическая музыка не всем подходит.

Я пробегаю пальцами по последней странице в папке и нерешительно достаю ее. Это ноты для «Le Cygne» (то есть «Лебедь») Сен-Санса — прекрасная мелодия, написанная для сольной игры на виолончели. Сначала я включила ее в свое портфолио для музыкальных школ, но после результатов конкурса в ноябре решила убрать.

Дженни очень талантлива и отлично справляется с технической стороной музыки, но в ней не хватает той искры, что сделала бы из идеальной ученицы выдающегося музыканта.

Вечер, когда я жаловалась дяде Джею на отзывы жюри, а он посоветовал мне «пожить в свое удовольствие», уже кажется таким далеким. Тогда же я встретила и Джеву, который сейчас замер в противоположном конце зала. Я смотрю на него поверх моря лиц, обращенных ко мне в предвкушении, и гадаю, не потому ли меня так тянет к этому парню, что тогда он заставил меня почувствовать нечто особенное — словно я следую за искрой, вспыхнувшей между нами.

Сейчас я собираюсь исполнить эту мелодию просто потому, что мне так хочется, и этим будто бросаю вызов как судьям, так и самой себе.

Я быстро просматриваю партитуру. Пусть мне не приходилось играть «Le Cygne» с самого дня конкурса, я уверена, что смогу вспомнить ноты: это короткая мелодия, которую я репетировала один месяц за другим. Но на всякий случай я все-таки кладу партитуру на пол перед собой.

— Я могу подержать ноты перед тобой, — предлагает харабоджи в первом ряду.

— Все в порядке, не нужно, но спасибо вам, — вежливо отвечаю я.

Я делаю глубокий вдох, чтобы сосредоточиться, и стараюсь не обращать внимания на внешние звуки: от слушателей доносится то кашель, то скрип стульев, когда кто-то устраивается поудобнее.

Я смотрю на бабушку, сцепившую руки в замок от волнения, а потом на Джеву — он ободряюще кивает.

Я закрываю глаза и начинаю играть.

Это прекрасная, изящная и медленная музыка, которая производит глубокое впечатление. По мере исполнения я начинаю дышать с ней в такт — вдох, выдох, снова вдох. Во взлетах и падениях мелодии словно отражаются мои эмоции за прошедшую неделю: радостное волнение от прибытия в Сеул, от знакомства с новыми друзьями и бабушкой; отстраненность, возникшая между мной и мамой; неопределенность по поводу моего будущего и поступления в музыкальную школу; все чувства, которые вызывает у меня Джеву — и настороженность, и досада, и радость, и что-то еще — что-то большее.

Никогда раньше я не чувствовала такой глубокой связи с музыкой, как сейчас.

Когда я заканчиваю играть, удерживая последнюю ноту, в комнате повисает полная тишина. И вдруг она взрывается аплодисментами, а несколько пациентов даже хлопают стоя. Внутри плещется ликование: это без сомнений было мое лучшее исполнение «Le Cygne», а то и лучшее выступление вообще!

Бабушка хлопает, сидя в первом ряду, а в ее глазах блестят слезы. Я кланяюсь, широко улыбаясь слушателям, и с нетерпением ищу взглядом Джеву.

Не найдя его там, где он стоял, прислонившись к стене, я пытаюсь разглядеть его среди аудитории. Однако ни одно из радостных лиц, ни одна из сияющих улыбок не принадлежит ему.

Мое веселье начинает исчезать, пока в груди не остается только ужасная тяжесть.

Он ушел.