Береговая стража - Дарья Плещеева

— Пока еще нет, — сказала Наталья. — Думаешь, тебе хоть один выход перепадет?

— Нет, не перепадет. Рожей не вышла, — преспокойно заявила Федька. Было не до ссор — уже звали на сцену.

Бесплотные тени должны были мелькать у самого задника, изображавшего замогильный пейзаж с непременной водой — на сей раз с адской речкой, то ли Стиксом, то ли Коцитом, то ли Ахероном. Остановившись в скорбной позе — с наклоненным станом и опущенной головой, с отставленной назад ногой и рукой, словно указующей на свежую могилу, — Федька оглядывала ту часть сцены, где томились тени, в ожидании всяких забав и проказ. Береговая стража именно в таких унылых эпизодах развлекалась, как умела, и однажды из-за Васьки-Беса на всех чуть штраф не наложили: он принялся скрести задник там, где рукой кого-то из помощников декоратора изображены были развалины замка.

— Ты чего? — шепотом спросили его.

— Клад ищу.

Это услышали Сенька-красавчик и Петрушка. Хотя фигуранты и привычны сдерживать чувства, но хохот все же прозвучал и оказался заразнее всякой чумы.

На сей раз Васька не шкодил, и более того — поглядывал туда, где стояли фигурантки, одинаково склонившись и потупив взоры. Первой это заметила Малаша, тихохонько шепнула — тогда и Федька стала с любопытством поглядывать на Беса, ожидая очередной затеи. Но так и не дождалась.

В антракте ее вызвали к начальству — из-за Саньки. И там она побожилась, что понятия не имеет, куда сбежал фигурант. Оказалось, правильно она сделала, что не озаботилась его убежищем, — теперь хоть совесть была чиста.

Оставалось только предупредить Малашу — и сделать это в самую последнюю минуту, прямо на сцене, пока стояли в фигуре. Когда танцуют дансеры или поют, стоя у рампы, певцы, — береговая стража всегда перешептывается, почти не раздвигая губ, иначе совсем тоскливо.

— Коли тебя Санька станет искать — передай, что я все улажу, — сказала Федька. — И никому ни слова, слышишь?

— А как уладишь-то? — удивилась Малаша, распахнув огромные светлые глазищи.

— Потом расскажу, — пообещала Федька вовсе не собираясь ничего рассказывать. — Скажи, еще дня через два пусть приходит, и тогда будут изрядные новости.

Она не была уверена, что сумеет за это время выпросить у Шапошникова довольно денег, но очень хотела, чтобы так получилось.

В уборной, после спектакля, Федька уже ничего важного не говорила. Там было о чем потолковать — перемывали косточки молодым хористкам, которые со сцены делали знаки господам в партере.

Зная, что блистать тонкой талией сегодня уже не придется, Федька зашнуровалась кое-как и выскочила из уборной первая. Ей вовсе не хотелось, чтобы береговая стража пронюхала, что она не ночует дома. Поэтому из театра она решила сбежать не через черный ход, а более сложным способом — через ворота, которые служили для вноса и выноса декораций. Они, к счастью, были открыты, — близилась премьера «Ямщиков на подставе». И служители ночью, чтобы не мешать репетициям, готовили все необходимое — вносили и устанавливали деревянные сооружения, задники, мебель.

Для пущей надежности Федька решила не искать извозчика на Карусельной площади, а, не оказывая себя в свете фонарей, спуститься к Екатерининской канаве, перебежать ее по прочному льду, а там закоулками выйти на Садовую. И ничего, что придется брести по колено в снегу, — для такой беды есть подшитые кожей валенки. Это Дуня Петрова, добившись звания и жалованья дансерки, может ходить зимой в туфлях и разъезжать в экипажах, а фигурантка Бянкина и в валенках побегает — оно и для ног полезнее!

Может, другая не отважилась бы на такой подвиг, но Федька любила петербургские каналы, канавы и речки. Она знала, что они для нее безопасны.

В детстве ей пришлось года два жить в Москве, и она хорошо помнила свои ощущения, когда вернулась в столицу: несравнимо больше воздуха над Мойкой, Фонтанкой, даже Крюковым каналом, не говоря уж о Неве. Город был разрезан на части этими изогнутыми огромными коридорами, полными воздуха. Правда, не всегда он свеж, летом «благоухание» становилось иногда невозможным, особливо на Екатерининской канаве возле Сенной площади, — там какой только дряни в воду не кидали… Но зимой можно было дышать полной грудью и радоваться.

Если пройти подальше к Садовой, то был деревянный мост, поставленный лет тридцать назад и прозванный Харламовым — повезло жившему рядом с ним статскому советнику, никаких усилий не приложил, а прославился. Но питерские жители зимой наловчились спрямлять пути, и по льду проложили заметные даже при лунном свете тропинки.

Ночь была морозная, снег поскрипывал под валенками, но вдруг Федьке показалось, что скрип какой-то странный, более торопливый, чем ее шаги. Она пошла чуть медленнее — и поняла, что ее догоняют. Тогда Федька остановилась — незримый преследователь сделал два шага и тоже встал.

Это плохо — ее хотели выследить. И нетрудно догадаться, кто — который-нибудь подлец из береговой стражи, вздумавший выслужиться перед начальством. Никто же не поверил, будто Федька не знает, где спрятался Румянцев!

Тут фигурантке пришлось выбирать — или идти домой и просидеть там часа полтора, пока подлецу не надоест ее караулить, или запутать след и пробраться к Шапошникову. И то, и другое было негоже. Шапошников предупреждал, что к нему следует прийти до полуночи. Может выйти так, что она, отсидевшись дома, прибежит, начнет колотить в дверь — а ее не пустят. Идти же к нему ранним утром — риск, нехорошо ссориться с человеком, у которого хочешь просить денег. А путать след — тоже, поди, уметь надо. Как это делается — в Театральной школе не обучали.

По опыту Федька знала — когда балетмейстер начинает вымучивать фигуру, если выстраивать ее без душевного порыва, то получается одна трата времени, скучно и пошло. А надо, чтобы осенило — и тогда даже береговой страже приятно выполнять задание.

И Федька придумала. Подошла к удобному для спуска месту, вздернула вверх юбки и, не оборачиваясь, съехала по утоптанной и скользкой дорожке на лед, даже не взмахнув руками. Потом она преспокойно пошла через Екатерининскую канаву чуть наискосок. Ее план был прост — выманить преследователя из-под стен и заборов, где он хоронился в черной тени, на белое пространство, а тогда уж развернуться и пойти к нему навстречу. Если это подлец из береговой стражи, а больше быть некому, то он получит по первое число и уберется с позором. Но, возможно, и ругаться не понадобится — увидит, что его раскусили, и сам удерет. Даже есть вероятность, что удастся по силуэту его опознать.

Спускаясь на лед, Бянкина забыла прислушиваться к скрипу. Уже на середине канавы остановилась и навострила ухо. Было тихо. Тут ее осенило — подлец затаился и ждет, пока она окажется на другом берегу. Он понимает, что на белом льду он слишком заметен. Стало быть, и впрямь кто-то свой — боится, что признают. А потом, когда Федька поднимется на берег, он единым махом перебежит канаву и вновь пойдет следом.

Она пошла медленно-медленно, соображая, как же быть. Подняться и пуститься бегом? Так преследователь бегает не хуже — у береговой стражи ноги быстрые. И скрип снега прекрасно ему покажет, куда мчаться, как ни ныряй в переулки. Да и переулков-то немного — именно в этой части города понастроено богатых усадеб с большими дворами и садами, каждый забор чуть ли не на полверсты тянется. Как быть, как быть?