Простите меня! (Сборник) - Наталья Нестерова

Выходя из квартиры, я задавалась вопросом: «Случались у мамы ситуации, когда она отправлялась гулять без нужды, чтобы оставить нас с Борисом наедине? Чтобы могли мы без стыдливой оглядки: только тише, тише — предаться заветному и почти постоянному желанию…» Не помню. Да и кто в молодости обращает внимание на предоставленные условия? Есть момент — лови.

Я гуляла недалеко от Машиного дома, по рыночку, которым стихийно заполнился пустырь около универсама. Хотелось что-нибудь купить, но дребедень на прилавках не стоила того, чтобы вести ее из-за моря. В столице такой — навалом. Лучше уж огурцы маринованные Машкиной свекрови. Неожиданно увидела Ольгу, которая стояла у прилавка с детским бельем и сварливо торговалась. Мне бы подойти к Оле и повиниться за плохое поведение. Нет. Не идут ноги. Ложь во спасение Ольге не нужна, мне — тем более. Но я отметила, что Ольга купила семь трусиков одного размера, семь — другого, гольфики, и носочки, и какие-то подвязочки, мне, имеющей сына, неведомые современные девчачьи атрибуты… Можно сколь угодно рассуждать о недостатках матери, как я чесала язык об Ольгиных грехах, но если дочери ее каждый день меняют трусы, то она — хорошая мать.

К полудню, купив фрукты, я вернулась домой. Маша и Степан уже навели порядок.

— Спасибо! — тихо шепнула мне Маня.

Глаза у нее были счастливыми, как у женщины после неторопливой любви, когда не боишься, что тебя услышат в соседней комнате или что сейчас в дверь забарабанят дети.

Я хотела пошутить: «Быстро справились, вещи успели разложить», — но не стала ерничать.

Степан отправился на вокзал встречать сплавщиков, через час привез их.

Борис и дети ввалились в квартиру. Довольные и усталые, пахнущие партизанами — кострами, лесом, несвежей одеждой. И с планами в следующем году пройти более сложный маршрут.

— Уф! Все! — шумно выдохнул Борис. — Сдаю туристов. Если не считать ссадин, порезов, синяков, товарный вид не пострадал. Где мои призовые сто грамм?

Степану ничего не оставалось, как отвести моего мужа на кухню и налить водки.

— Так продолжаться не может, — сказала я неожиданно вслух. Думала, что мысленно себя настраиваю.

— Права, сестренка, — торопливо согласилась Маша. — В пьянстве не бывает равновесия. Водка обязательно перетянет чашу весов.

— И мы — у последней черты. Если он не остановится…

— В следующем году нельзя с ним детей отпускать.

— Да и будет ли он моим мужем в следующем году?

— Настя! — испугалась сестра.

— Без паники. Я сильная, я разберусь.

Обед прошел очень весело. Вымытые дети, перебивая друг друга, рассказывали о сплаве. Борис умело направлял их сумбурные речи, напоминая о событиях, называя географические точки. Боря наполнял свою рюмку, дети ели торопливо, напрочь забыв о пользовании ножом. В походе Борис заставлял их вести дневники — хоть коротко, но фиксировать события каждого дня. Записи были лаконичными и не содержали информации, которой Борис наверняка снабжал детей. Он неплохо знает ботанику и зоологию, разбирается в геологии, почвоведении. Борис — весьма эрудированный человек. И совершенно определенно — на детей обрушилось столько впечатлений и знаний, сколько переварить они не могли.

«Сломался ободок для волос», «В магазинчике не было туалетной бумаги, а наша промокла и испортилась», «Гербарий соберу в следующем году», «Закат и восход солнца — самые красивые его выступления на небе» — это племянница. Последняя запись делает честь ее художественному мышлению.

«Не могу запомнить, кто сосна, а кто елка. Папоротник размножается спорно», «Видел зайца, он в три раза больше кролика», «Арбалет утонул, а рогатка сломалась», «Папа признался, что не знает, почему северное сияние. Посмотреть в Интернете» — это сынуля.

Наевшись, сплавщики завалились спать. Маша с мужем отправились по каким-то делам. Я два часа сидела на кухне и читала книгу. Глаза бегали по строчкам, рука переворачивала страницы. Закрыв ее, я не помнила ни содержания, ни названия книги.

Зазвонил телефон, я сняла трубку. Это была Ольга.

— Настя?

— Да.

— Я тебе звоню.

— Да?

Мои сухие ответы, повергли Ольгу в ступор.

— Хотела сказать… может, глупость… но ты, наверное, подумала… — мямлила Ольга.

— Я тебя внимательно слушаю. Оленька! — вырвалось ласковое обращение. — Говори, что наметила.

— Ты не думай, что подумала, — выпалила Ольга.

Крякнув, я попросила:

— Ты не можешь поконкретнее?

— Я очень люблю дочерей и мужа! — В голосе Ольги послышалась визгливость, как следствие большой напряженности нервов. — Ты не переживай из-за нас!

С ума сойти. Она думает, что я ночей не сплю, терзаясь их проблемами. У меня своих навалом. С другой стороны, разве не удивительно, что после твоих жестких, если не сказать хамских речей, подруга тебя успокаивает? Я назвала Ольгу подругой? Приехали.

— Большое спасибо тебе, что позвонила. — Мне не требовалось натужно придавать голосу сердечность. Елей из меня тек свободно. — Правда, спасибо! Еще — простите меня. Ладно?

— Конечно.

— Оль, а у меня в семье полный швах.

Не знаю откуда, почему вырвалось это признание. Кому-кому, но не мне Ольге исповедоваться.

И тем поразительнее был ее ответ:

— Это же видно. Настя, ты такая умная! Маня говорит — как математик Кобалевская… Ковалевская… Ну, очень умная! Ты затормози и вычислишь.

— Как-как?

— Когда нас, баб, несет, то нужно силой себя затормозить, язык прикусить и до завтра рта не раскрывать.

— Оля-я-я! — изумленно пропела я.

Никогда бы не подумала, что узколобая Ольга способна прийти к тем же выводам, что и я. Торопливо попрощалась, пригласила в Москву и положила трубку.

У теории вероятности есть автор — Эйнштейн. Теория невероятности — та же штука, но вывернутая наизнанку, титула не имеет.

Только положила трубку — звонок от Леши.

— Настя, я тебе звоню.

— Да.

— Хотел сказать…

— Слушаю.

— Э-э-э… — заминка точь-в-точь как у Ольги.

Наверное, сейчас улыбается застенчиво-мужественной улыбочкой.

— Лешка, — (опять родственные нотки), — я не выдам и не предам. Хотя ты — сволочь. Такую женщину разменивать!

— Настя, спасибо! Тебе бы она поверила.

И как в ситуации, когда я увидела тоску Ольги по крепкому мужнину кулаку, так теперь услышала его, Алексея, надежду доказать свою ценность. Извините, дорогие, я тут проездом.

— Что ты хотел сказать? Ведь готовился?