На одном дыхании! - Татьяна Устинова

Погибель, а не глаза.

Скажи мне, откуда могла взяться эта фотография?! Подскажимне хоть что-нибудь, иначе я никогда не найду убийцу! А «никогда» – оченьплохое слово. Гораздо хуже многих других плохих слов.

В недрах квартиры что-то тонко пропищало. Глафира поднялаголову и настороженно прислушалась. Загремело железо, лязгнули цепи, сновазапищало. И Прохоров сказал откуда-то издалека:

– Ты моя хорошая. Ты моя красавица. Ждешь меня, да?

Глафира пожала плечами и запахнула халат. Любовь Прохорова ккошке Дженнифер не знает никаких границ. Впрочем, любовь вообще границ незнает.

– Ты красавица. Красавица, да? Королева красоты! Ну вот так,вот так… Глаша! Глаша, ты встала?..

Глафира опять пожала плечами, словно сомневалась – шут егознает, встала или не встала!..

– Глаша?

Прохоров показался на пороге кухни – голубая рубаха,клетчатый пиджак, ладные джинсы. С одной руки свешивается Дженнифер, с другой –офисная сумка из мягкой черной кожи.

Очень стильно.

– Ты чего не отзываешься? – подошел и поцеловал. Пахло отнего упоительно, и все бы хорошо, только во время поцелуя Дженнифер болталась унего на локте, попадая хвостом в вырез Глафириного халата.

– Я решил, что с меня хватит, – объявил Прохоров, отрываясьот Глафиры. – Я пресс-конференцию в Кремле отсидел и в офис не поеду! Давайкофе пить, а потом по Москве шататься. Давай, а?

И сгрузил анемичную Дженнифер Глафире на колени.

Кошка была тяжелая и очень пушистая. Громадная, какгиппопотам. Она сразу вцепилась Глафире в ноги через халат.

– Ой, да отцепись ты!

Прохоров оглянулся и засмеялся:

– Девочки, не ссорьтесь!

Дженнифер смотрела на Глафиру презрительно.

Ты-то уйдешь, говорила ее недовольная физиономия, а яостанусь! Еще посмотрим, кто кого.

– Она меня ненавидит.

– Не выдумывай.

Прохоров поставил перед Глафирой бутылку какого-то мудреногойогурта и чистый стакан.

– День надо начинать с натурального продукта.

– Я уже начала день с колбасы.

– Очень плохо. И зачем ты это рассматриваешь?! Нервы себепортишь!

Глафира попыталась спихнуть тяжелую и горячую Дженнифер, нота уперлась и не уходила ни в какую.

Кремень-кошка. Скала.

– Андрей, а зачем ты этот материал поставил?

– Прости.

– Да я не для того, чтоб ты извинялся, – вдруг вспылилаГлафира. – Но неужели нельзя было… меня пожалеть?

Прохоров налил йогурт в стакан, отхлебнул и поморщился,словно хватил коньяку.

– Глаш, в нашем мире никто никого никогда не жалеет. Тебеэто известно лучше других! Я не мог его не поставить.

– Мог, – возразила Глафира убежденно. – Ты прекрасно знаешь,что мы с Разлоговым…

– Вы?! – поразился Прохоров. – Вы с Разлоговым?! Это что-тоновенькое. Доселе не бывалое.

– Хорошо, – помолчав, поправилась Глафира. – Разлогов и явсегда старались друг друга… щадить. И ему вовсе не нужна слава такого рода! Тоесть была. Не нужна была.

– Я понял, понял.

– И ты… со мной, – это она едва выговорила. – Ты все променя знаешь, но эта гадость все-таки вышла, и именно у тебя!

Прохоров налил себе еще немного заветного йогурта и так жезалпом выпил.

– Глаша, – сказал он совершенно спокойно. – Я тебя люблю. Тыэто отлично знаешь.

– Я тебя тоже люблю, – сообщила в ответ Глафира.

– А Разлогов… ему же было наплевать на людей! На тебя, наменя, на собственную бабушку! Ему нужно было потешить самолюбие этой девицы, –Прохоров кивнул на фотографию. – Он заплатил за публикацию, и все! Делосделано, Глаша! Что мы при этом чувствуем – наплевать!

Глафира молчала. Дженнифер навалилась ей на бедро, вытянуланогу почти к самому ее носу и принялась урча вылизывать бок.

– Ну хорошо, – сказала Глафира, – ладно. Ты ничего не могподелать. А фотографии эти!..

– Что фотографии? – Прохоров повернул журнал к себе. –Обычные фотографии! Джентльменский набор.

Она хотела спросить про одну-единственную фотографию, тусамую, странную и загадочную. Она была уверена, что, разгадав тайну этогоснимка, она освободит хоть одну ниточку из скрученного намертво клубка. Хоть быодну – и то неплохо!

Спросить или не спросить? Можно или нельзя?

– Я хотел его снять, этот материал, – вдруг призналсяПрохоров. – Честное слово! Я же ничего не знал, Глаша!

– Чего ты не знал?

– Ничего. Я его даже не видел. Я дал добро на него и улетелв Венесуэлу. А Разлогов умер. Но я этого не знал! Ты же мне так и не позвонила!Я узнал только из новостей! – Он помолчал и добавил: – Да и не смог бы явернуться! Нас так долго не допускали к Уво Сандэрсу, ну к их президенту, а мыради него, собственно, и летали! Да-да, это ужасно, но я прежде всегожурналист, Глаша! И интервью у него я все-таки взял! И хорошее интервью!

Глафира смотрела мимо него в окно на знаменитый храм,сначала построенный на народные деньги, потом взорванный для постройкибассейна, а потом построенный заново на месте бассейна. Дженнифер ожесточенно игромко вылизывалась у нее на коленях, шерсть лезла ей в рот, и она брезгливодергала головой.

– Потом я прилетел, стал тебе звонить, ты сначала не бралатрубку, потом взяла, и поговорили мы как-то странно…

– Это потому, что мне как раз в тот момент дали по голове, –напомнила Глафира.

– Глаша, перестань. Ты хочешь, чтобы я чувствовал себявиноватым еще больше? Или чтобы я сразу повесился?

Она не отвечала, смотрела на храм, и ее молчание Прохоровуне нравилось.

– Что?

Она перевела на него взгляд и пожала плечами.

– Ничего.

Прохоров отошел к плите, стал возиться и заговорил, неповорачиваясь:

– Вот ты говоришь, ему не нужна была такого рода слава! Новедь это он сам заказал материал про Олесю!