Розовая пантера - Ольга Егорова

«Опять опаздывает? Или, может, прогулять решила, или заболела…»

Эта фраза тоже оказалась знакомой, до боли знакомой, и насчет нее он уж точно знал, из какого она романа. Только легче от этого не стало. «Отчаяние» — он наконец вспомнил и тут же почувствовал это отчаяние, все остальное уже не имело значения, потому что он вдруг представил себе, что не увидит ее сегодня. Решила прогулять или заболела — не важно, дай ей Бог здоровья, конечно, только что же теперь делать с этим днем, с этими долгими часами, неужели он сможет выдержать еще целые сутки это подвешенное состояние? Эту боль, разрастающуюся в глубине души, затаившийся страх, который на первый взгляд кажется беспричинным, тоску, сжимающую грудь железными тисками, и желание завыть — просто завыть на луну, как собака, как одинокий волк, утопить в своем крике то, что выворачивает душу наизнанку, — отчаяние?

Только луны за окном не было. И не стоило оборачиваться, чтобы снова увидеть это солнце, беззаботно раскинувшее свои лучи на прозрачно-синем небе. Игривое, слепящее, шаловливое, так некстати случившееся солнце. Солнце, появление которого показалось даже странным. Но впрочем, небеса не давали клятвы оставаться зеркалом его души на протяжении всей жизни. Если бы такое случилось — кто знает, каким бы был урожай пшеницы на следующий год, наверное, никудышным, из-за постоянных дождей и отсутствия тепла и света.

«Отчаяние», — снова подумал Алексей, уже не отдавая себе отчета, о чем это он. Поднявшись из-за стола, он заложил руки за спину и принялся ходить по вестибюлю широкими шагами, вспоминая армию, утренние пробежки, политзанятия, бесконечную картошку, которую приходилось чистить, черноту под ногтями…

Открылась дверь — он услышал, как открылась, но не повернулся. Услышал голоса, незнакомые, снова не повернулся, дошел до стены и повернулся наконец, пошел вперед. Смотрел вниз, на пол, мраморные квадраты и треугольники разбегались прочь и тут же снова прыгали под ноги, как будто выныривая у него из-за спины, за которой, он это чувствовал, зияла, увеличиваясь с каждым шагом, пропасть. «А может, все-таки?..»

Он поднял глаза, не в силах больше сопротивляться, потому что отчаяние нарастало, поглощало его, и нужно было по крайней мере убедиться в том, что ее нет. Ее здесь нет, и эти посторонние голоса — лишнее тому доказательство, так почему бы не остановиться, не поднять глаза, не посмотреть равнодушно, ведь ее здесь нет… »

Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на него — он успел поймать ее взгляд, хотя она и поспешила отвести глаза. Лохматая до боли. В ботинках, со следами налипшей грязи, растопленной тем самым вальяжным солнцем. Рядом, наконец заметил Алексей, еще двое — белобрысый парень и огненно-рыжая девица, шнуруют кроссовки, смеются чему-то.

— Пошли, ты сменку забыла, что ли, Машка, — сказала без выражения рыжая и потянула за собой свою «стаю», скользнула равнодушным взглядом. Расстояние сокращалось, вот уже совсем рядом, вот — мимо, и уже к лестнице подходят…

«Переобуваться вообще-то в школе надо». Алексей уже набрал воздуха в легкие, чтобы это сказать… Нет, не то, пронеслось в голове, конечно, про ключи, нужно про ключи спросить: «Ты мои ключи случайно не прихватила? Не прихватила ли ты случайно мои ключи? Знаешь, я забыл у тебя ключи, ты их не прихватила с собой? Привет, я, кажется, забыл у тебя свои ключи…»

— Машка, — услышал он чей-то посторонний, незнакомый совсем голос. «Врешь, — тут же подумал он, — слышал уже — тогда, возле окна, тогда, помнишь, тот же голос был, дурацкий голос…»

Она не обернулась.

— Машка, — снова позвал он громче, и на этот раз обернулись все трое, сначала парень, потом рыжая, как будто их тоже звали Машами, и потом наконец… «Ключи… глупость какая… Я же люблю ее, люблю, и при чем здесь…»

— Я люблю тебя…

Две пары глаз округлись. Другие глаза продолжали смотреть напряженно. Недоверчиво.

— Я люблю тебя, Машка!

Так тесно сердцу в груди не было еще никогда. А она все стояла, смотрела, как будто не понимала, о чем он, кому это он: «Я люблю». Смешки, перешептывание. Рыжая толкнула ее в плечо, как будто хотела разбудить подружку, заснувшую на ступеньке. Та качнулась по инерции от толчка вправо, потом вниз, спасибо тебе, рыжая подружка, еще ступенька, еще ступенька, сколько же их здесь, этих ступенек, зачем так много, четыре, пять, шесть… Мелькнули рыжие волосы, больше уже не было никого, только он и она, и ступеньки кончились…

— Я люблю тебя…

По щекам текли слезы. Он поймал их — губами, такие соленые, и губы соленые, и волосы снова пахнут осенью. Что-то оборвалось внутри, он вдруг почувствовал, что земля и небо поменялись местами, что раскаленное солнце сейчас у него под ногами, почувствовал, наверное, то же самое, что чувствует цветок, первый подснежник, когда земля становится теплой и его корни начинают питаться от этой земли, и рассмеялся мысленно этому сравнению себя с подснежником, и тут же забыл об этом, потому что волосы пахли осенью, и не было уже ничего вокруг, только небо под ногами.

— Я люблю тебя…

Невозможно было остановиться. Невозможно было заставить себя не вдыхать больше этот запах, не целовать больше этой соли, горько-сладкой, не чувствовать на губах и в ладонях ее тепла. С треском отлетела верхняя пуговица от камуфляжной куртки, тепло заструилось вниз. «Что ты делаешь, — сказал кто-то внутри его, — сумасшедшая, я так люблю тебя, я так тебя…»

Разлетались опять в разные стороны квадраты и треугольники под ногами, рушились стены, падая наискосок, налетая друг на друга, на пол, взлетая к потолку и не находя его, потому что он, потолок, был уже внизу, — но и там его уже не было, и снова падали стены, натыкались одна на другую лампы дневного света в поисках хоть какой-то опоры.

— Сумасшедшая, — прохрипел он.

— Я знаю, — ответила она.

«Не здесь», — промелькнули два слова, но смысла этих слов он осознать уже не мог, они повисли каплями в воздухе, потому что она шептала: здесь, вот так, здесь, и он послушно шел за ее шепотом туда, куда она звала его, и уже не мог остановиться, потому что останавливаться было поздно: через секунду стены, летающие вокруг, могут натолкнуться на них, раздавить своей тяжестью, и больше уже ничего не будет, потому что после смерти ничего не бывает, — он знал, что умрет, что жить осталось считанные секунды, только не останавливаться…

— Это… Это что еще здесь такое? — Голос из внешнего, существующего где-то мира как удар — кнутом по голой спине.

Последняя волна налетела, закрыла с головой и вдруг исчезла, растворилась, и уже больше не было никаких волн, только капельки крови засочились из раны, розовая полоска от удара все ярче, ярче, — гардероб, как он здесь оказался, вешалки, куртки, все ярче, все больнее.

— Что это такое, я вас спрашиваю?

Чужое, незнакомое лицо перед глазами. Возмущенно сдвинутые брови и темные, прищуренные глаза, а в них — угроза. Алексей отшатнулся. Какие-то обрывки скользили перед глазами, никак не желая складываться в целую картину, наполненную хоть каким-то смыслом: Машка, торопливо застегивающая пуговицы на кофточке. Бледные щеки, опущенные вниз глаза. Тонкие пальцы дрожат почему-то. Она подняла глаза, и он увидел, что в них застыл ужас…