Жизнь без Роксоланы. Траур Сулеймана Великолепного - Наталья Павлищева

Главный евнух от ужаса словно разучился говорить громко, перешел на шепот:

– Хасеки Хуррем, что было ночью, не знаю, но утром тело визиря Ибрагима-паши обнаружено перед воротами Дивана с петлей на шее, а… – он приник к уху Роксоланы, – стены в комнате приемов, где Повелитель и визирь… бывший визирь ужинали, а потом визирь лег спать, забрызганы кровью!

Ужаснулся не только гарем, ахнула вся империя. Всесильный визирь оказался удавленным, как собака, а его кровь Повелитель просто запретил смывать со стен в назидание другим.

Кому и в назидание чего? Тех, кто посмел бы вести себя подобно Ибрагиму, в империи не находилось и без кровавых пятен на стене ниши. Столица притихла, гарем, казалось, вымер, даже дети ходили на цыпочках и говорили шепотом.

Роксолана не знала, можно ли поговорить с султаном, что вообще делать. И посоветоваться снова не с кем.

Утром пришла Зейнаб, спокойно выслушала известие о казни главного врага своей госпожи, зло усмехнулась:

– В Бедестане твердят, что Ибрагим-паша пал жертвой собственного властолюбия. Я не видела тех, кто пожалел бы.

– Бедестан уже знает?!

– И-и-и, госпожа, там знают обо всем раньше, чем что-то случится. Никто не жалеет. Но вы не радуйтесь, пожалеет еще сам Повелитель.

– Это почему?

– Совестливый очень.

Старуха была права, Сулейман пожалел, и не раз. Ему по-настоящему не хватало Ибрагима с его советами и насмешками еще очень долго. Роксолана не то, она женщина, к тому же знала не все.

К тому же под влиянием момента Сулейман приказал казнить и сына Ибрагима, своего племянника Мехмеда. Почему? Просто одним из последних слов Ибрагима было обещание, что сын отомстит за отца.

Жизнь стремительно налаживалась, словно, перевалив через большой камень, потекла быстро и беспрепятственно. Забот оставалось много, беспокойства, несмотря на хорошие изменения, меньше не стало.

Роксолана вдруг осознала, что стоит перед выбором. Нелегким, удивительным, которого не было ни у валиде, ни у султанских сестер, ни у Махидевран.

Она стала главной женщиной, пред ней склоняли головы, ей привозили и приносили богатые дары, ей подчинялся беспокойный гарем… Но она не была будущей валиде. Эта удивительная двойственность положения пугала и создавала свои проблемы.

Все одалиски гарема стремились к одному: стать матерью наследника. Лучше, если этот наследник – старший сын султана. Стать валиде – вот мечта любой красавицы, ступившей в Ворота Блаженства. Мечтала ли об этом Роксолана? Конечно, мечтала. Все знали, сколь непредсказуема жизнь, ведь Мустафа тоже не был старшим сыном Повелителя, однако жестокая болезнь унесла жизни двух его старших братьев – Махмуда и Мурада, освободив будущий престол для сына Махидевран. Так же она могла поступить с любым. Нередко судьбе помогали…

И для своего Мехмеда Роксолана хотела возможности наследовать трон. Тогда она стала бы валиде…

Но между нынешним положением султанши и положением валиде лично для нее стояли смерти двух человек – прежде всего султана, затем Мустафы. С первым она была категорически не согласна, о втором просто не думала или старалась не думать.

Но почему женщина должна становиться соправительницей только в качестве матери султана? Почему помогать править можно только сыну, но не мужу?

Услышь кто-то ее мысли, поразился бы, никогда женщина в гареме о таком не думала. Для всех власть – это власть в гареме в качестве валиде, зачем женщине власть в империи? Да никто и не представлял себе такую власть. Одалиски правили из спален и садов гарема, но только семейными делами, даже если по их науськиванию бывал отстранен или даже казнен кто-то из чиновников, то это всего лишь семейные разборки. Никто из обитательниц гарема просто не представлял, чем занимаются вне его мужчины, кроме охоты и походов, да и о тех имели весьма смутное представление.

Место женщины – гарем, там она словно рыба в воде, там сфера ее интересов. А за Воротами Блаженства любая одалиска словно рыба на берегу – долго не проживет.

Роксолана стремилась за эти Ворота. Не потому что хотела на волю, а потому что желала видеть мир открытыми глазами, а не сквозь сетку решетки или плотную ткань накидки. Она вдруг поняла, что желает быть рядом с мужем сейчас, а не когда-нибудь рядом с сыном.

Понимание этого пришло бессонной ночью, когда размышляла о постоянной занятости Сулеймана. Султану и впрямь было некогда, казнив Ибрагима-пашу и заменив его безобидным Аяз-пашой, он обрек себя на круглосуточную работу. Помочь бы, но как?

Однажды женщина вспоминала рассказы о Нур-Султан – мачехе валиде Хафсы. Жена хана Менгли-Гирея была настоящей помощницей своему мужу, приняв на себя хлопоты дипломатической переписки, налаживания отношений с соседями и далекими правителями, от которых что-то зависело. Нур-Султан ездила из Крыма в далекую Москву, в Казань, присылала подарки султану и его женам в Стамбул, хан полностью доверял ей. Разве нельзя вот так же?

Роксолана вдруг осознала, что это именно то, чего она жаждет, – не добиваться, чтобы ее сын стал наследником, идя для этого по трупам, не ждать потом смерти султана, как с затаенной надеждой ждет Махидевран, а стать соправительницей сейчас, при Сулеймане, помогать ему. Нет, не лезть во все дела, как Ибрагим, не давать советы, где не просят, не поднимать себя над Повелителем, но найти свое место рядом с троном султана.

Даже говорить кому-то о своих размышлениях не стала, никто не понял бы. Хуррем нужна власть? Какая еще, разве мало того, что гарем перед ней метет пол рукавами? Зазналась роксоланка, покусилась на невиданное, а зазнайство ни к чему хорошему не приводит, яркий пример – грек, получил свое в конце концов. Вот и эта так же – стремится подняться вровень с султаном! Где такое видано? Женщине пристало управлять мужчиной из гарема, там ее место. Вне гарема чужой, мужской мир, туда пути нет, и места женщине тоже нет.

А Роксолана, сама того не сознавая, стремилась именно в этот мужской мир, почему-то зная, что найдет свое место.

Те, кто приходил из внешнего мира за пределами гарема, рассказывали о правивших в Европе королевах, о том, какую власть имеют в жизни женщины, какой непостижимой жизнью живут. Мечтала ли Роксолана вырваться из гарема? Нет, почти двадцать лет она не видела ничего другого, кроме этого замкнутого мира без мужчин, закрывала лицо, оставляя только глаза, чувствовала себя защищенной, только когда за спиной евнухи, а вокруг высокая стена…

Но ее все равно неудержимо манил тот мир за стеной – мужской, непонятный, жестокий. Но разве не жестокий мир внутри гарема? Разве не трудней управлять женщинами?

Вопросы, вопросы, вопросы… они окружали, не давали спать, заставляли сомневаться в том, в чем была уверена еще вчера… И постепенно созревал выбор: ей даже думать не хотелось о возможности стать валиде при своем сыне когда-нибудь, она стремилась стать помощницей мужа сейчас, при его жизни, а не после его смерти.