Руки моей не отпускай - Татьяна Алюшина

– Да, ты права, – ровным тоном согласился Семен. – Неуютно и тяжело. – И спросил без привычных в последнее время придирчивых интонаций, спросил по-дружески, искренне: – Ты меня совсем разлюбила?

– Сеня, Сеня, – вздохнула от необходимости все же объяснять и без того понятные им обоим обстоятельства. Видимо, совсем без разговора не получится, а она надеялась… – Когда ты обратил на меня внимание и решил взять под свою опеку, ты был сокрушительно неотразим. Ты и сейчас великолепен, но тогда казался мне необыкновенным. Блистательный, известный, успешный телевизионный продюсер, ты позволял себе быть снисходительным с высоты своего Олимпа, в меру надменен, в меру щедр и открыт, ироничен и циничен ровно настолько, чтобы подчеркнуть свой статус. Но главное: профессионал, каких мало, человек, прошедший всю телевизионную кухню с нуля, начав простым, никому не известным репортером и поднявшись до вершин. А я только-только начинала что-то там блеять в репортажах и совершенно ничего не умела, мне просто невероятно везло, да и только, но везение никогда не заменяло знание, опыт и владение ремеслом. Мне было невероятно интересно новое дело, в которое я случайно влезла и которое увлекло меня с головой, хотелось его осваивать, учиться, развиваться, и тут на меня обратил внимание ты. Сам Семен Галантов. Чем уж я тебя привлекла, до сих пор не знаю. В «Останкино» полно невероятных красавиц, умниц, талантливых и творческих, готовых за толику твоего внимания на что угодно. Но не суть. Ты отчего-то решил помогать осваивать мастерство именно мне и учил, наставлял, подсказывал, был очень внимателен и заботлив, но одновременно и требователен до жестокости. В тебя невозможно было не влюбиться. Помнишь, – усмехнулась она воспоминаниям, – как ты мне тогда сказал про фамилию и муштру?

– Да, помню, – хмыкнул Семен, – что-то вроде: пусть вас не вводит в заблуждение моя галантность, я не соответствую своей фамилии. Галантен я бываю только тогда, когда мне это выгодно, в остальное время я циничен и расчетлив. А вы, если намерены стать настоящим профи с большой буквы, готовьтесь к тому, что я буду вас беспощадно муштровать, как немецкий капрал нерадивого рядового.

– Да, – усмехнулась Ася. – Капрал рядового. Ты всегда был немного в роли, все время. В роли эдакого олимпийского небожителя. Но последние полгода, после того как ушел с телевидения, устроив грандиозный фейерверк, оказался не у дел, тебе просто некуда деть свою энергичную натуру и свою привычку играть эту шикарную роль успешного продюсера. А тебе необходимо постоянно играть, выдерживать имидж, блистать на публике. А когда аудитория сократилась до одного зрителя в моем лице, ты зачах, заскучал и маялся от вынужденного бездействия, вот и развлекался, изображая вредного мужа-ребенка. Должна сказать тебе, Сеня, что артист ты хреновый. Хоть и тренировался последние полгода как мог. Но получалось плохо. Капризный, истеричный мужчина в тебе, без сомнения, есть, как одна из составляющих твой характер сущностей. Но не до такой степени, как ты мне здесь демонстрировал. Ты сильно переигрывал, стараясь меня достать, и наша жизнь начала напоминать какой-то фарс, непрекращающийся водевиль. И кажется, перешла ту грань, где еще была точка возврата, – и она посмотрела на него прямым, открытым взглядом. – Просто пришло время расстаться, и мы оба об этом знаем.

– Не называй меня Сеня, Аська, – вдруг потребовал Галантов. – Последнее время ты стала часто называть меня этим уменьшенным именем.

– Да? Но ты вроде не возражал, а я как-то не замечала, – удивилась Ася.

– Не возражал, а ты не замечала, – повторил он за ней и усмехнулся саркастически: – Семен, Ася, это имя, а Сеня – это уже характер. Я Сеней не был никогда.

– Да, прости, – поняла она, о чем он говорит.

– Ты всегда была легкой, Аська, я тебя за это и полюбил и ценю, – улыбнулся он ей печально. – Никаких драм. Да значит да, ну а нет значит нет. Не получилось. Принимаешь обстоятельства такими, какие есть. И если почувствовала, что в какой-то жизненной ситуации тебе неуютно, не нравится, или вдруг понимаешь, что дело, которое делаешь, не твое, не по душе и интересу, всегда меняешь жизнь под себя, не боясь никаких перемен. Такая поразительная внутренняя свобода, такая редкая врожденная черта характера. Это завораживает. Удивительная житейская легкость.

– Ты же прекрасно знаешь, что я не очень понимаю драмы и не люблю пустой дешевой пошлости. Не понимаю натужности житейской и остервенения, с которым люди ругаются и предъявляют друг другу претензии. Люди, выясняющие отношения, слышат, как правило, только себя и свое оскорбленное эго. И я откровенно не понимаю, на фига жить вместе, если вам так плохо вдвоем.

– Это потому, что ты никогда не любила по-настоящему, Ася. Истинно, на всю катушку, от всего сердца, так, что ты – это он, а он – это ты, – пояснил ей Семен.

– Может, – согласилась она. – Но страсти, выяснения-разборки – это не моя история, ты же знаешь.

– А вот про это ты никому не говори, а то турнут с работы, – весело посоветовал Галантов. – Миром правят страсти. Все мировое искусство основано на страсти. И суть твоей профессии – это не поиск свежих новостей, это эмоции, накал чувств: они костяк, основа, так сказать. Задача любого репортера – розыск и достойная подача страстей. А если их нет, значит, вложи в эту новость свою страсть, упакуй в страсть и преподнеси со страстью. Это то, чего хотят люди, чего они жаждут и потребляют. Вечную формулу управления народом никто не отменял с римских времен: «хлеба и зрелищ» – накорми и развлеки. А страсти – это механизм подачи развлечения, способ направлять людей, это всегда надрыв чувств, любовь-ненависть, когда-то я все это тебе подробно объяснял. А что касается тебя, Ася, то ты просто еще не испытала сильных, глубоких, по-настоящему сжигающих чувств, поэтому и берешься рассуждать о драмах так пренебрежительно. – И неожиданно спросил: – Ты почему решила именно сейчас разводиться?

– Ты прекрасно сам все знаешь и понимаешь. – Она как-то в один момент устала от этого разговора. – У нас нет уже давно никакой совместной жизни, и сексуальной тоже, еще до того, как ты ушел с телевидения. Я понимаю, что ты ничего не делаешь просто так, и уверена, что твоя отставка – это некий шаг в какой-то большой игре. Это же твоя жизнь, твоя стихия, ты это обожаешь: интриги, планы, стратегия, игры с людьми и обстоятельствами. Я не спрашиваю, что у тебя за проект такой, и не стараюсь домысливать, но последние несколько лет ты слишком погрузился в эти свои игры и в эту насыщенную рокировками и интригами жизнь. Я понимаю, что этот упрек из моих уст звучит несколько лицемерно, поскольку меня дома практически не бывает, но когда я бываю, я с тобой. А ты не со мной, – она пристально посмотрела ему в глаза и повторила: – Не со мной. И все эти твои доставалова меня, провокации на разборки, капризы в стиле анфан террибль, все это только оттого, что тебе нестерпимо ждать развязки закрученной вами интриги, и от скуки и затянувшегося ожидания ты развлекаешься как можешь, то есть достаешь меня. Но ты стал слишком переигрывать и слишком давить. И мы перестали быть мужем и женой не только в сексе, а как-то незаметно и в жизни. И я бы хотела, чтобы мы разошлись до того, как перестанем быть еще и друзьями. Я все же очень тебя ценю.