Цена моих грез - Ева Ройс

Ошибочно думать, что любовь вырастает из длительной дружбы и настойчивого ухаживания. Любовь – это плод духовной близости, и, если близость не возникает через секунду, она не возникнет ни через года, ни через поколения.

(с) Халиль Джебран

Я не знала, почему плакала.

Что я оплакивала? Свою развалившуюся, как карточный домик, жизнь? Которая оказалась непрочной и вообще декоративной, раз не пережила даже сквознячок. И, быть может, оказалась даже ненужной мне, раз я не собираю ее осколки по частям.

Кого я оплакивала? Себя? Его? Или нас вместе и наши искалеченные судьбы? Или ту крохотную возможность познакомиться при других обстоятельствах. Чтобы он ухаживал, а я… А я бы вряд ли приняла бы ухаживания. Не проснулась бы так легко, не выбралась бы из своего кокона.

Я оплакивала еще не произошедшее, произошедшее или то, что еще произойдет?

Я не знала.

Но в какой–то момент мне стало мало только поглаживаний. Потому, подняла голову и, посмотрев в зеленый шторм глаз, прошептала возвышающемуся надо мной мужчине:

– Поцелуй меня. Пожалуйста.

И зажмурилась, готовая принять отказ. Несколько секунд, которые для меня прошли как несколько минут, ничего не происходило, и я уже готова была убежать, как…

Это прикосновение сложно назвать поцелуем. Он просто губами к моим губам коснулся. Потом медленно и осторожно языком по нижней губе провел, слизывая с них соль слез и пробуждая во мне вулкан, который от этого не очень откровенного, но какого–то завораживающего действа, извергнулся, заставляя вслед крови течь и освобожденную лаву.

Я зажмурилась сильнее. Не хочу видеть, хочу чувствовать.

Обнял ладонями мое лицо, большими пальцами начал гладить скулы. И по коже словно оголенный провод проходит.

Я горю. Пылаю. Чтобы возродиться другой. Сбросить оболочку, и стать… Не знаю кем. Лучшей версией себя.

Сама тоже целую его: так, как никого до него не целовала. Отдаваясь не телом, но душой. Кусаю, царапаю – хочу до него настоящего добраться. И уже добралась?..

– Сладкая, – прошептал он мне в губы.

– Соленый, – я в ответ, стискивая его плечи руками в попытках стать еще ближе.

Он и вправду соленый – я его губы слезами посолила, а он меня собой подсластил.

И снова дыхание смешиваем, сумасшедше исследуя друг друга. Как давние любовники, которые спустя много лет снова встретились. И поняли: страсть не исчезла. Она только окрепла за годы разлуки. У меня голова кружится, что кажется, будто я в бездну падаю без страховочных тросов. Только нет в этом полете ни начала, ни конца. На то она и бездна.

– Хочешь, я покажу тебе место, где меня должны были похоронить? – вдруг сказал он, останавливаясь, но продолжая меня сжимать в объятиях.

Распахнула глаза, вырываясь из тьмы и прекращая падать. Приземлилась на траву его горящего взгляда. И… очнулась.

Господи, что я творю?!

– Да… Нет… Возможно… – я запуталась. Но из обжигающего кольца его рук не могу уйти – держит его тепло, вцепившись в меня крюками–когтями, и тянет… В свою тьму. И я, как завороженная, позволяю себя утянуть.

– Хочешь? – Павел склонил голову к плечу.

И я не смогла соврать, сказала правду:

– Хочу.

Еще один поцелуй, что испепеляет меня–прежнюю, только короткий, и он встал прямо со мной на руках и стремительно направился в сторону дверей.

– Я могу идти сама, – так, к сведению, сообщила я, едва мужчина пересек уже холл.

– Я могу тебя нести, – совершенно спокойно ответил он.

В последний раз меня на руках носил папа. Но я и каплю тех ощущений не чувствовала, сейчас все по–другому. Я взрослая, а мужчина… Загадка. Необычный. Не такой, как все.

Я же говорила, что он меня втягивает в свою тьму? Нет, соврала, сама иду.

Добровольно.

Без фонарика и без страха, погружаюсь все больше в его мрак.

На улице холодно, и я это отчетливо ощутила разгоряченной кожей. Только не замерзла, согреваемая его руками.

Господи, я схожу с ума. Заражаюсь его безумием, и мне это нравится.

– Здесь недалеко, – сказал он, и я поверила. К тому же действительно было так: Павел завернул за дом, а после мы шли не более пяти минут по тропинке. На поляне будто бы время застыло: вырытая могила зияла пустотой, рядом лоснилась влажная горка земли, на которую воткнули уже изрядно проржавевшую лопату с разбухшим от капель дождя черенком – словно бы могильщик отошел всего на пару минут, чтобы размять спину. Однако о том, что много времени с тех пор утекло, говорит заросшая бузиной дно могилы. И на том месте, где должен был лежать Левич, сейчас наливались алой кровью волчьи ягоды. Ядовитые, яркие.

– И часто ты сюда приходишь? – спросила, оглядываясь. На поваленном, заросшим мхом, дереве, отчетливо видно, что на нем сидели.