Дети Афродиты - Вера Колочкова

– Вить, я завтра новые куплю.

– Да не надо, я сам.

– Но это же надо в город ехать! Тебе трудно!

– Ничего, меня Женька отвезет. Ему отец старый «Москвич» отдал, завтра с утра с ветерком и прокатимся. Осточертело уже дома на диване валяться.

На следующий день Витя заявился домой только к вечеру. Она беспокоилась, выглядывала на дорогу, не едет ли Женькин «Москвич»… И проглядела. Услышала голоса во дворе, выскочила на крыльцо…

Витя приехал не один. По двору рядом с ним шла то ли девочка, то ли женщина очень странного вида. Небольшого роста, в свободном сарафане, открывающем субтильные покатые плечики. Было в этих плечиках что-то детское, уныло трогательное, жалкое. Может, потому, что сарафан был слишком свободным. Ей даже подумалось поначалу – странная какая нынче мода у девчонок… А потом вдруг увидела – какая там мода, господи Исусе! Девица-то беременная! Причем весьма основательно беременная, месяцев шесть, не меньше!

А Витю ее удивление даже позабавило. Подтолкнул девицу к ней под локоток, произнес весело:

– Познакомься, мам, это Анна! Правда, она забавная? Голодная была, мы с Женькой в кафе ее накормили. А потом выяснилось, она не только голодная, но ей и жить негде. Пусть у нас поживет, ладно? Куда ж она со своим животом? Ты ведь не против, мам?

– Но как же… А впрочем, как хочешь… Как скажешь, сынок…

– Спасибо, мам. Я же знаю, ты у меня добрая. Не бойся, мы тебе не помешаем.

– Мы?!

– Ну да. А чего ты удивилась? Да, она в моей комнате будет жить. И Анне хорошо, и мне веселее. Буду ей с утра овсянку варить и морковный сок делать. Беременным Афродитам надо обязательно пить морковный сок.

– Почему… Афродитам? – переспросила совсем уж бестолково, с опаской глядя на сына.

– А вот почему! Смотри! Оп-ля!

И сдернул с головы Анны легкую косынку, стягивающую тугим узлом волосы на затылке. И они посыпались по плечам, по спине… Да, именно посыпались, как монеты, по-другому и не скажешь. Очень эффектно получилось. Феерично. Сногсшибательно. Длинные упругие локоны вмиг окутали девушку кипящей пеной, нежно-белой, слегка подсвеченной золотом изнутри. И впрямь – Афродита… Чистая Афродита! Господи, но откуда? Еще и беременная?

– Да, красиво… – только и смогла произнести, покосившись на восторженное лицо сына. – А сколько вам лет, Анечка?

– Семнадцать… – впервые подала голос беременная Афродита, глянув на нее сквозь пряди настороженно, как волчонок.

– Семнадцать! О-о-х, этого еще не хватало… Ребята, да вы что? Анечка, тебя ж родители потеряли, наверное?

– У меня нет родителей. Я одна. У меня вообще никого нет. И никого никогда не было.

– А ребенок…

– А ребенок мой. Но все равно – никого у меня нет и никогда не было!

Голос у девицы тоже был настороженным. Даже слегка хамоватым. И говорок такой… Простоватый, без оттенков хорошего воспитания. И с хамским, но пугливым намеком – вы, мол, как хотите, уважаемая, но меня Витя сюда привел… И потому с места не сойду, и вопросы ваши тоже для меня ничего не значат. И взгляд такой же, под стать голосу. Нехороший взгляд. Испуганный. Порочный. Усталый. Взгляд женщины, прошедшей Крым, Рим и медные трубы.

Так и стали они жить – вместе с беременной Анной-Афродитой. Странная эта была жизнь, если не сказать хуже. Витя поселил ее к себе в комнату, притащил туда раскладушку. Она как-то заглянула к нему, уходя на работу, – чуть не расплакалась. Анна, как барыня, возлежит на Витиной кровати, разметалась во сне, пузом кверху, вся в своих белых кудрях… А он рядом с кроватью на раскладушке, скукожился в неудобной позе, голые ступни поджал утюжком. Подошла на цыпочках, накинула на ступни одеяло, он проснулся, пробурчал сердито:

– Мам, ты чего?

На секунду бросился гневливый импульс в голову, захотелось разом прекратить этот абсурд, да вовремя сдержалась, прикусила язык. Ладно, мол. Пусть Витя живет, как ему нравится. Пусть кого угодно в дом приводит, пусть всех бездомных подозрительных девиц вокруг себя соберет, лишь бы жил.

Хотя на самом деле справиться с собой было ой как трудно. Все время хотелось эту приблудную Афродиту взашей прогнать. И даже не из ревности, а из чувства попранного человеческого достоинства. Тоже, устроила себе ночлежку в приличном доме! Пользуется добротой ее умирающего сына, шалава порочная…

Что девица порочна, было видно невооруженным глазом. Нет, это не был вызов-порок, это был, скорее, порок-жертва. Но, как говорится, от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Порок, он и есть порок, его во всем видно. В манере держаться, во взгляде, в улыбке. Нет, не похожа она была на Афродиту. Афродита все ж богиня любви, воплощение женственности, а эта дворняжка… Подумаешь, волосы от природы красивые. Зато выражение лица пришибленное и в то же время агрессивное, будто на нее вот-вот нападут с кулаками, и надо будет хитро нырнуть в укрытие. А когда смеется – вообще хоть святых угодников выноси… Семнадцать лет девчонке, а смех такой… с весьма специфической пошлой хрипотцой, как у старой проститутки. Прямо мороз по коже. И сразу приходит странное ощущение – будто в спектакле абсурда участвуешь. Этакая горестная мистическая феерия – умирающий сын, беременная Афродита… Даже плакать не плачется. Стыдно как-то. Одно испуганное недоумение внутри, забирающее последние силы.

Зато Витя смотрел на Анну с веселой нежностью. И целыми днями рисовал ее портрет. И глаза у него горели сухим огнем вдохновения, и сам сгорал в этом огне, как свечка… Таял день ото дня. Едва на ногах держался.

Однажды, когда Анна спала, позвал ее на чердак, показал готовый портрет:

– Мам, смотри… Как тебе?

Она лишь вздохнула про себя горестно, а вслух произнесла бодро:

– Красиво, сынок… Очень красиво.

– Тебе правда нравится?

– Правда.

На самом деле, по ее разумению, портрет был ужасен. И не потому, что Витя был не талантлив. Нет, дело было в самой Анне. В этой ее двусмысленности, в дисгармонии юной женской сути, странным образом плеснувшейся на полотно. Да, детское испуганное выражение лица, и в то же время – блеск порока в глазах. Фривольная поза, полуобнаженная грудь и тут же – вызывающе выпуклый живот. И волосы, волосы… Волосы по всему телу. Струящиеся локоны будто стремятся прикрыть то, что есть, от любопытного и осуждающего глаза.

А еще, глядя на портрет, она вдруг подумала – Анне рожать скоро. И очень испугалась. Как-то раньше этот естественный результат Анниного положения не приходил в голову… Нет, а дальше-то что?

– Вить… Зачем тебе это все, а? – не удержавшись, обернулась она к стоящему за спиной сыну. – Может, надо ее родственников отыскать, пока… Пока не поздно? И вообще – ответственность… Она, вон, даже в консультацию женскую не ходит… А, Вить?

– Нет у нее родственников, мам, она детдомовская. И вообще, как бы тебе это объяснить… Ну… Она сейчас в полной безнадеге. Даже из дому выйти боится, какая там консультация.