Впервые в жизни, или Стереотипы взрослой женщины - Татьяна Веденская

– Кефирчику налить? – спросил Артем, держась как ни в чем не бывало. Улыбка, позитив, вежливое равнодушие. Ролей мало, актрис полно. Упустила ты, дорогуша, свой шанс. Ради какого-то долговязого самоуверенного козла, который всегда будет вытирать о тебя ноги.

– С удовольствием! – Олеся сделала приличный глоток и, конечно же, насмешила Артема появившимися на ее лице «усами». Он стер их с ее губ салфеткой.

– Дурочка ты, Олеся. Разве можно так мужика любить?

– Дура я, Шебякин. Полная дура, да, – кивнула Рожкова, допивая кефир.

– Насчет полной дуры, – покачал головой Шебякин. – Как думаешь, если бы пришлось для роли похудеть, ты бы смогла?

– А зачем? – Олеся моментально высунула нос из кефира. – Роль-то ты мне все равно не дашь.

– Не дам. Но просто интересно, смогла бы или нет? Как Рене Зельвегер.

– Она поправлялась для Бриджит Джонс вообще-то. Это-то я точно смогу, – рассмеялась Олеся.

– Ах да, точно, – кивнул Шебякин. – Тебя куда-нибудь подвезти?

Олеся задумалась. Идти домой? Спектаклей сегодня в студии не было, репетиций тоже не намечалось. Солнце за окном все еще заманчиво светило.

– Я прогуляюсь.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами он. – А все же… Похудела бы?

– Ради роли? – Олеся откопала из сумки телефон, только чтобы убедиться, что он уже давно умер. – У тебя нет зарядки?

– Только не к такому старью, – покачал головой Шебякин, с жалостью, если не с презрением взирая на Олесин смартфон. Богема, куда деваться. Определенные стандарты подразумеваются.

– Я бы похудела. На сколько бы сказал, на столько бы и похудела, вообще бы жрать бросила. И переспала бы с тобой, если бы не эта вот какая-то ненормальность со мной. Просто не могу. Физически не могу. Что-то на уровне гормонов и подсознания, понимаешь ты меня, Шебякин?

– Не понимаю. – Он открыл дверь, запирающуюся на какой-то хитроумный замок с секретками. – Но верю на слово. – Шебякин вскользь чмокнул Олесю в щечку, уже целиком и полностью в своем Ipad – все мысли о чем-то другом, о каких-то других актрисах, проектах, вариантах. Дверь захлопнулась, и Олеся осталась один на один с обшарпанной лестничной клеткой и гулким старым лифтом. Как же так получается, что в этих дорогущих домах, за пределами стен, покрытых шелковыми обоями и венецианской штукатуркой, продолжают жить эти чудовища в лифтовых шахтах из плетеной сетки-рабицы.

Олеся не стала рисковать, пошла пешком. Шебякин жил на седьмом этаже, но вниз идти было легко и приятно, хотя от самой этой ночи остался какой-то неприятный осадок, словно бы она все же переспала с Артемом. Но и он слетел, когда Олеся пересекла несколько кварталов, подставляя свои еще чуть влажные волосы ветру. Завернула в кафе, где ей и кофе подали, и зарядку нашли «для такого-то старья». Утрись, Шебякин. Медитировала над кофе, подставляя лицо солнцу в окне. Скоро солнца-то не будет.

Анна позвонила, когда Олеся стояла на мосту через Москву-реку и смотрела на проплывающие мимо, прямо под ней корабли – большие и маленькие. Бывает же такое – тепло, как летом. И странное чувство легкого головокружения. Олеся сто лет как не делала ничего такого, что бы выходило из ряда вон, выбивало бы ее из колеи, и то, что прошедшая ночь была такой абсурдной, такой неприличной и невозможной, теперь делило ее мир на две части. До и после. Из какого Эдемского сада, интересно, ее погонят теперь. Усталость, похмелье и недостаток сна делали тело легким, а мысли поверхностными. Увидев номер Анны, Олеся улыбнулась – ей-то уж она всегда готова рассказать что угодно.

– Ну, ты где? – спросила Анна, и голос ее удивил Олесю. Встревоженный, усталый.

– На мосту.

– В каком смысле? Ты что, прыгать собралась? – Олесе стало интересно, отчего все постоянно боятся, что она совершит какую-нибудь глупость. Даже когда Померанцев ее бросил и отправился вокруг нашего небольшого шарика с землей и несколькими океанами, Олеся ничего не делала с собой. Только больше пугала. И таблетки-то были – какие-то гомеопатические, чтобы спать лучше. Но теперь уж ничего не поделаешь, такая слава.

– Никуда я прыгать не собираюсь. Я тут… гуляю.

– Всю ночь гуляешь? – спросила Анна с пристрастием.

– Ну… как бы… а что? – растерялась Олеся. Такая осведомленность – откуда бы? Хоть и подруги, но не настолько близки, не живем же в одной квартире.

– Максим звонил.

– Что? – задохнулась Олеся.

– То, что слышала. Максим твой звонил мне. Спрашивал, не у меня ли ты. А я сама домой только приехала. Матюшу в полицию забрали.

– За что? – воскликнула Олеся, представив себе, как хоть и огромного, но точно безвредного музыканта арестовывают и зачитывают ему его права.

– Ни за что. За то, что он без регистрации живет. Мы его всю ночь искали, а теперь вот отмыли – он отсыпается, а твой Померанцев звонит, будит его.

– Обеденное время вообще-то, – заступилась Олеся. – А что еще он спросил? А каким голосом? Он откуда звонил – из дома? – Ее мысли перескакивали с одной на другую, и та легкость бытия, что поднимала над землей все последние часы, вдруг куда-то исчезла. И захотелось бежать домой. Максим искал, звонил Анне. Разве такое бывало раньше? Не случалось ни разу!

– Не знаю, каким голосом. Обычным своим, высокомерным. Будто все кругом ему должны. А у нас у самих проблемы, Матгемейну на мне жениться надо, чтобы ему дали вид на жительство. Да и то, оказывается, процедура какая-то ужасно сложная. Виза у него просроченная, так что даже пожениться не так-то просто. У тебя нет знакомых в загсе?

– Аня, Аня, Аня… Ну какие знакомые в загсе? Мы сами-то не смогли пожениться.

– Ах да. – Анна встряхнулась и попыталась сосредоточиться. – В общем, ты своему Померанцеву позвони.

– О, это так не работает, – усмехнулась Олеся. – Я ему позвоню, но он не ответит. Будет меня пытать. Он меня теперь на ленточки от бескозырок порежет, не меньше.

– Ну, удачи тогда! – усмехнулась Анна. Олеся уже бежала к метро, прикидывая, как лучше поступить: побежать от Строгино пешком или ждать маршрутку. Что будет быстрее?

– И тебе тоже, – пробормотала Олеся, сбегая по лестнице вниз, на гулкий перрон бесконечно прекрасной и величественной «Смоленской».

– Слушай, Олесь… – вдруг опомнилась Анна. – А ты где всю ночь-то была? На самом-то деле?

* * *

Максим этого вопроса задавать не стал. Он стоял в коридоре, когда Олеся вошла в дом, и просто смотрел на нее с интересом, который испытывают к попугаю, неожиданно сказавшему почти по-человечески «электрификация», хотя никто его этому не учил. Помимо Олесиной воли на ее лице появилось виноватое выражение, а слова застревали в горле.

– Ну, милости прошу. – Померанцев широким жестом пригласил Олесю в ее же квартиру. – Спасибо, что вернулась. Могла бы и позвонить.