Главный приз - Ирина Волчок

Юлия, отправившись за чаем, спросила проводницу Леночку, нет ли свободного купе или хотя бы другого свободного места — рядом с женщиной. Оказалось — нет. Оказалось, что вагон заполнен как никогда. Оказалось, что все до одного едут до самого конца, как сговорились. Да еще, похоже, многие между собой знакомы — ну, понятно, одна тусовка, все до того крутые, до того навороченные… Почти всю ночь пили и друг к другу в гости ходили. Теперь, может, не скоро очухаются. Может, хоть день спокойно пройдет. Кажется, явных авторитетов среди пассажиров нет — и на том спасибо.

Ну, ладно, и на том спасибо. Ох, тень под яблонькой в саду… Сейчас бы туда — и книжку в лапы. Вот это был бы отпуск! Или еще можно было бы сходить со старшими детьми на пруд, побарахтаться в теплой стоячей воде, делая вид, что это не ты их плавать учишь, а они тебя. А еще можно было бы взять Машу-младшую в большое путешествие в соседнюю рощицу, там до сих пор прорва всякой живности — и ежи, и птицы, и зайцы, а доктор Олег говорил, что даже лису видел. Вот бы Маша радовалась!

— Вы о чем думаете?

Юлия подняла глаза от своего рукоделия и встретилась взглядом с Виктором. Глаза у него были почему-то удивленные-удивленные, и слабая удивленная улыбка бродила по четко очерченным губам. Она что, сказала что-нибудь? Они так долго сидели молча, что Юлия забыла о его присутствии.

— Я думаю об одной маленькой девочке, — не сразу ответила она. — Я что, подумала что-нибудь вслух?

— Нет. — Виктор смотрел все с тем же удивлением. — А кто эта девочка? Вы так улыбались… Я передать не могу! Наверное, это очень хорошая девочка?

— Очень хорошая, — подтвердила Юлия. — Ее зовут Маша-младшая. Она недавно говорить начала. И оказалось, что Маша-младшая очень умненькая, очень веселая и здоровенькая девочка. И такая ласковая! И ей все интересно. И она ничего не боится.

— Не боится? Наверное, потому, что маленькая еще. Дети обычно ничего не боятся. Страху их учат взрослые…

— Да, наверное.

Юлия опять уткнулась в вышивание. Он, конечно, кругом прав. Знал бы он, до какой степени прав… Маша-младшая — едва ли не единственная из всех девяноста семи детей, которую взрослые не успели научить страху. Ее вообще ничему не успели научить. Когда Маша появилась в интернате, она не говорила, не умела пользоваться горшком, не умела спать на кровати — все время сваливалась, пока сетку не натянули… Ложкой она тоже не умела пользоваться, совалась в тарелку мордашкой, как котенок, или вылавливала куски руками. Она пришла в интернат сама в начале марта, по раскисшей весенней дороге, и была завернута в кусок драного шерстяного одеяла, перевязанного веревкой, и полиэтиленовые пакеты поверх накрученных на ноги старых газет… Даже видавшие виды старые несентиментальные нянечки баба Настя и Антонина Ивановна скрипели зубами и шепотом богохульствовали, когда распутывали всю эту, с позволения сказать, одежду, и сразу бросали в печь, готовили ванну, выбирали полотенца помягче и поновее, распечатали новый кусок лучшего мыла… Когда ребенка распаковали, тогда и выяснилось, что это — Маша и ей два с половиной года. Это было написано у нее на животе очень черным карандашом — похоже, косметическим. Если бы не эта надпись, никому бы и в голову не пришло, что девочке два с половиной года. Она была крошечная, тощенькая, с редкими тонкими волосиками на слишком большой для ее роста голове, да еще так неуверенно ходила, что даже удивительно, как добралась одна… Ну, наверное, все-таки не одна — по крайней мере, в Хорусь ее кто-то привез, это ясно. Но когда доктор Олег заметил ее на дороге метров за сто до интерната, она была уже одна и целеустремленно топала по стылой слякоти, путаясь в своем одеяле, спотыкаясь о собственные ноги, и пока сообразили, что это маленький ребенок, пока до нее добежали, она уже успела пройти треть пути. Она сразу пошла на руки к доктору Олегу, не протестовала, когда он начал закутывать ее в свою куртку, на вопросы ничего не отвечала, только сопела, улыбалась и показывала пальцем в сторону интерната. Всем встречающим ее на крыльце она тоже радостно поулыбалась, и так же охотно пошла на руки к бабе Насте, и не проявила никакого беспокойства, когда ее раздели и сунули в ванну, только все с интересом трогала руками, ко всему принюхивалась и, наконец, потащила кусок земляничного мыла в рот.

— Чтоб они провалились! — злобно сказала Антонина Ивановна, отбирая у ребенка мыло, и все поняли, кого она имеет в виду. — Она же мыла раньше не видала! Ах ты боже мой… Да чтоб же они провалились совсем, твари подлые! Настя, иди, приготовь чего-нибудь вкусненького, я сама домою. Она же и голодная еще…

— Полстакана кипяченого молока и сухое печенье, — вмешался доктор Олег, внимательно наблюдавший за ребенком. — А лучше — чай с молоком и сухарик. Ничего сладкого пока… Хотя — нет, ложечку меда можно.

— А-а-ах! — выразительно сказала Маша-младшая, сияя глазами и улыбаясь во весь рот, когда попробовала чай с молоком и медом.

— А-а-ах! — еще выразительнее сказала она, с восторгом разглядывая себя в зеркале — чистенькую, чуть порозовевшую после купания и завтрака, завернутую в огромное пестрое махровое полотенце.

— А-а-ах! — с изумлением сказала она, увидев принесенную ей в изолятор куклу — довольно старую и потрепанную, надо признать. И мгновенно уснула, нежно прижимая куклу к себе.

Маша-младшая радовалась всему — жиденькому, чуть сладкому чаю с молоком, белому сухарику, цветастой футболке с Юлькиного плеча — подходящей одежки меньшего размера сразу не нашлось, — и слишком большой для нее кровати в изоляторе рядом с кабинетом доктора Олега, и коту Челленджеру, который в общей суете как-то сумел просочиться в изолятор и даже успел влезть к Маше на кровать и поточить когти об одеяло, пока его не прогнали.

Маша радовалась всему и ничего не боялась. Даже когда доктор Олег мазал йодом какую-то подозрительную полузажившую ссадину у нее на локте, Маша не хныкала и не сопротивлялась, только сопела, пыхтела, отворачивала мордашку и зажмуривалась, а когда доктор Олег залепил ссадину пластырем и немного виновато сказал: «Ну, вот и все», — она опять заулыбалась, засияла глазами и совершенно неожиданно очень взрослым, снисходительным и покровительственным жестом похлопала доктора Олега по плечу маленькой ладошкой… И в детской поликлинике, куда ее отвезли через неделю, чтобы сделать анализ крови и рентген, Маша удивила врачей терпеливым отношением к боли и бесконечной доброжелательностью даже к тем, кто эту боль причинил. И первое, что услышали от нее после ее выразительного «А-а-ах!», были слова «хорошо», «молодец», «спасибо», «люблю»… Через месяц она уже хорошо говорила — немного, но очень чисто, правильно и до такой степени рассудительно, что хохотала даже всегда мрачноватая Антонина Ивановна…

— А вам эта девочка кто?

Опять она про соседа забыла. Что-то он уж очень любознательный… Вон как смотрит, прямо даже с жадностью. Впрочем, он же детский врач. Возможно, профессиональный интерес. Вспомнить бы — что она ему рассказывала об интернате? Да нет, не рассказывала ничего такого, чтобы он профессионально заинтересовался.

— Маша — наш самый младший ребенок, — осторожно сказала Юлия. — Она совершенно здорова.