Третий ребенок Джейн Эйр - Вера Колочкова

— В смысле — дочки?

— Так вы ж сами сказали — Ленка и Ницца…

— Ну деревня, прости господи… — снова тихо начала раздражаться Ада. — Ленка — это дочь моя! А Ницца — это город такой! Лазурное побережье! Там у Ленки дом, там она живет! Поняла?

— Ага, поняла… А что мне делать-то надо?

— Как что? За билетом бежать! У тебя загранпаспорт есть?

— Не-е-е-т… — снова слезливо пропела на одной ноте Таня.

— Ну да, конечно… Как это я не подумала… — забормотала Ада задумчиво на том конце провода.

— Ой, как же теперь…

— Ладно, не реви. Придумаем что-нибудь. Ты вот что сделай. Ты прямо сейчас Павлуше позвони! Ну, тому, который приходил к тебе. Он парень шустрый, у него везде связи есть. Он за два дня тебе паспорт как нечего делать выправит. А ты пока с работы уволишься, то да се… А Паше скажи: я с ним рассчитаюсь за хлопоты. Он знает, за мной не пропадет… Все поняла, дуреха слезливая?

— Да… Да, я все поняла, Ада! Я прямо сейчас ему позвоню!

— Ну, давай… А я завтра еще тебя наберу, расскажешь, как и что получается. Ну все, пока. И не реви. Все будет хорошо…

Таня долго еще вслушивалась в короткие гудки, будто ожидая, что вот-вот они прервутся и трубка рассмеется ей в ухо хрипловатым Адиным голосом — вот дура деревенская, поверила, мол… Потом положила ее осторожно на рычаг, вытерла ладошками мокрые от слез щеки, застыла в недоумении. Так. Так… Что-то она сделать такое должна… Что-то очень срочное… А опомнившись, тут же заметалась заполошной клушей по прихожей — визитку же надо найти! Ту самую, красиво-глянцевую, с мелкими буковками! Там же телефон этого Павла пропечатан, который главный редактор! Куда ж она ее засунула, помоги, Господи, дай памяти…

Визитки нигде не было. Вроде бы все ящики и ящички перерыла — нет нигде. «Черт, поиграй да отдай… Черт, поиграй да отдай…» — пришептывала Таня под нос бабкину присказку, мечась от комода к серванту и перерывая все подряд даже в тех ящиках, где ее и быть-то не могло. Так и застали ее пришедшие с прогулки бабка Пелагея с Отей — зареванную, лохматую, с трясущимися руками…

— Бабушка! Бабушка! В прихожей на тумбочке такая маленькая карточка лежала! Ты не видела? Гладенькая такая, блестящая!

— Господи, да что случилось-то? — хлопнула себя по худым бокам бабка Пелагея. — Чего ты наскакиваешь, ровно в драку? Под скатеркой твоя карточка, с глаз прибратая! Разуй глаза-то, заполошная… Кто тебя напугал-то так?

— Ой, бабушка, не спрашивай меня лучше! Тут такое… — махнув на нее рукой, бросилась Таня к столу.

Визитка главного редактора «Бизнес-ведомостей» Павла Беляева действительно оказалась аккуратно «прибратая», лежала себе тихонько под мережковой скатеркой. Схватив ее в руки, Таня вздохнула облегченно, без сил опустилась на стул.

— А ну давай рассказывай, что тут без нас случилось такое! — стягивая с Оти мокрые насквозь ботинки, приказала бабка Пелагея. — Я ж вижу, на тебе лица нет…

— Ой, ты не поверишь, баб! Я с Отей в Париж поеду…

— Это в какой такой Париж? В тот самый, заграничный, что ли? Ты чего, девка? Совсем с глузду съехала? — распрямляя с трудом спину, недоверчиво проговорила бабка.

— Да никуда я не съехала, что ты! Сейчас только с Адой разговаривала! Она меня на работу туда берет, буду при Оте нянькой теперь…

Бабка подошла к столу, уселась напротив Тани, принялась молча ее разглядывать. Отя тоже подошел, ткнулся трусливо белой головой в Танины колени. Молчали они долго — Тане показалось, целая вечность прошла. Наконец бабка, хлопнув сухонькой ладошкой по белой скатерке, проговорила весело и отчаянно:

— А и поезжай давай, девка! Чего ты у меня, хуже всех, что ли? Поезжай! Нечего тебе около старухи сиднем сидеть! Сроду нигде не бывала, вот и поезжай!

— Бабушка, но это далеко очень… Ты хоть понимаешь, куда я еду-то?

— А то! Конечно, понимаю. В заграницу едешь. И ничего тут страшного нету. Сейчас все ездят. Вон Дашутка, внучка Лизкина, совсем еще соплюха, а из заграниц этих не вылезает, только и шастает туда-сюда, ширь да барь… Лизка все время ее фотокарточками похваляется. Вот недавно показывала Дашку с этой… Ну как ее, зараза… Животина такая, с двумя горбами… А, вспомнила! Верблюдь называется! А Дашка прям между горбов ей уселася и лыбится во всю фотокарточку… Уж и не знаю, как эта самая верблюдь на себе ее толстую задницу выдержала — ножки-то у ей тонюсенькие… Ты, Танюх, тоже там с этой животиной сфотографируйся и мне потом карточку пришли, ладно? Я тоже Лизке похвастаюсь…

— Так там нет верблюдов, бабушка…

— Ну, тогда с другой животиной, какая уж попадется… Один хрен — все равно ж заграница!

— Ладно, бабушка, пришлю. Обязательно пришлю. И звонить буду, и письма писать…

— Ага. Давай. А за меня не беспокойся. Если что — в Селиверстово отпишу, кто-нибудь зараз приедет, и уговаривать не надо. Только вот по Отечке сильно скучать буду…

Глаза бабки Пелагеи вдруг затуманились мутными слезами, морщинистое, покрытое старческими коричневыми пятнами лицо будто сдвинулось и поехало чуть вбок. Хлюпнув носом и быстро утерев его концом белого платочка, она потянула к Оте узловатые, тоже сплошь коричневые ладони, проговорила плаксиво:

— Иди ко мне, Отечка, иди, белая моя рыбочка, сиротинушка моя горемычная… Увезут тебя скоро в дальние дали, оторвут от меня навеки…

Отя оторвал голову от Таниных коленок, скривил губы горестной скобочкой и пошагал в объятия бабки Пелагеи, и рухнул в них всем своим маленьким тельцем, и заплакал сладко и от души, уткнувшись в костлявое старушечье плечо.

— Бабушка, ну зачем ты… — сглотнув жалостливый комок, тихо проговорила Таня. — Не надо его расстраивать…

— Да как же не надо-то, Танюха… — раскачиваясь и поглаживая Отю по спинке, пропела-прорыдала бабка Пелагея. — Как же не надо-то… У него ж, поди, сердечко тоже не каменное… Надо, надо, чтоб дитя плакать умело. И не из капризу какого, а чтоб от сердечности. А то, не дай бог, грубым да жестоким дитя вырастет…

Глядя на них, Таня не удержалась, тоже заплакала тихо. Все в душе у нее смешалось, и сама она уже не понимала, отчего больше слезы бегут — оттого ли, что до смерти жалко было бабку Пелагею одну оставлять, или от страха перед грядущей новой жизнью, а может, и от внутреннего негодования на трусливость свою она плакала… Ну, в самом деле, что в том такого, если она этому Павлу Беляеву позвонит? Она ж не просто так, она ж по делу… И пусть он веселится над ней, сколько ему угодно. Ну да, смешная и деревенская, и многих премудростей не знает. Ну и что! Вот сейчас прямо пойдет к телефону и наберет решительно его номер…

Однако вся Танина решительность прямиком куда-то в пятки и рухнула, как только услышала она прозвучавшее после первого же длинного гудка короткое и резкое:

— Да! Слушаю вас!

— Ой, извините… Это Таня Селиверстова вам звонит… Здравствуйте…