Мы носим лица людей - Тори Ру

Не уходи.

Как только уходит солнце, небо становится бледным, а день – холодным и мрачным. Как только уходит лето, осенние ветра выдувают из жилищ остатки тепла. Как только твое сердце перестает биться под моим ухом, замедляется и мой пульс.

* * *

Все дни мы носимся с различными поручениями, и отпечатки наших кедов навечно остаются в городской пыли. На этой неделе мы собирали за городом клубнику, и мои руки покрылись солнечными ожогами, но я не жаловалась – только еще яростнее стремилась к новым свершениям. И они не заставили себя долго ждать: одинокая женщина три вечера плакалась нам, всем четверым, рассказывая о своих проблемах, – счет пополнился на тридцать тысяч. Ли и его сумасшедшая фанатка изображали пару перед ее подругами – десять тысяч. Ротен починил чей-то ноутбук – пять тысяч. Еще он взялся за ремонт и моего телефона, но честно предупредил, что замененные детали будут китайскими.

Все это время сердце растерянно сжимается от едва заметной, очевидной только для меня перемены: Макс превратился в странно тихого, задумчиво отстраненного холодного человека. Эти изменения в нем откровенно пугают. Каждую ночь мы засыпаем вместе, но каждое утро он быстро разжимает объятия и уходит.

В течение дня, случайно соприкасаясь локтями, расходясь в узких дверных проемах, сталкиваясь под столом коленками, мы отскакиваем друг от друга, как пугливые птицы. Не желаю, чтобы он понял, насколько это ранит глупую девочку Герду. А ранит ее это чертовски больно.

В затяжных марафонах по городу, с рюкзаком наперевес, я бегу вслед за братом и с упорством маньяка клею и клею листовки с криком о помощи. Клею их поверх сорванных. Снова и снова.

* * *

С утра стеной льет дождь, капли шарахают по стеклам и карнизу, с шипением присоединяются к ручьям на асфальте и уплывают через ливневки и подземные коммуникации в далекие дали, чтобы снова стать морем.

Хрустальная, давно состарившаяся люстра в полумраке загадочно подмигивает стекляшками с потолка. В гулкой комнате только он и стены защищают от дождя, создают иллюзию защиты от всего мира.

Не хочу впускать в голову ни одной мысли, но мне приходится продрать глаза, потому что откуда-то со стороны дивана доносится забористый матерный загиб.

Макс ожесточенно переписывается с кем-то со своего видавшего виды смартфона, а потом тот принимается отчаянно жужжать.

– Алло! Да, Кома… Максим. Что? Ага… Да. Блин, вы сейчас серьезно? – И он долго вслушивается в голос на линии.

Нажав на отбой, Макс в два прыжка подскакивает к моей кровати, по-турецки садится на пол возле нее и варварски меня тормошит. Его усталые глаза снова светятся заразительным дурацким азартом с отливом безумия.

– Израненный солдат! Подъем! Есть дело!

* * *

Ротена и Ли видно издалека: перевесившись через перила у входа в городской Дворец молодежи, они соревнуются в харкании на дальность. С переменным успехом перепрыгивая лужи, мы с Максом спешим к ним, и после шумного приветствия братец обрисовывает ситуацию.

…Все утро какая-то дама ездила ему по ушам, пытаясь внушить, что она из министерства культуры. Она задвигала какой-то бред о том, что газета «Вечерний город» заинтересовалась историей их группы и сбором средств, и предлагала при поддержке самого министра устроить для Вани благотворительный вечер. В завтрашнем номере газеты выйдет большая статья обо всем этом.

– Нам предлагают сыграть на этом вечере, выпрыгнуть из штанов, но заставить спонсоров отстегнуть для Ваньки денег… Хоть «Разлуку» спеть, но слезу вышибить!

Ли плюет под ноги:

– Мое имхо, что это полный отстой…

– Один хрен нам придется это сделать. – Ротен наклоняется, забирает свой рюкзак и вешает его на плечо. – Где тут вход?

Мы заходим в фойе, украшенное лепниной и устланное красными ковровыми дорожками, поднимаемся по мраморной лестнице на второй этаж, через боковой вход вываливаемся на пыльную сцену. Огромный бородатый дядька, представившийся звукорежиссером, глубоким баритоном разъясняет, что все инструменты в нашем полном распоряжении, репетировать можно по два часа каждый день до самого выступления, и выплывает из зала вон.