Барабаны осени. Книга 1. О, дерзкий новый мир! - Диана Гэблдон

— Ну, на это мы оба надеемся, мне кажется, — пробормотал Джейми. — Что ж, спасибо за заботу. — Он отмахнулся от индейца, вежливо улыбнувшись этому так называемом доктору.

Однако шутил он или нет, а губы у него оставались белыми, и это было заметно даже в слабом свете костра. Я положила руку на его здоровое плечо и почувствовала, что все его мускулы просто лопаются от напряжения.

— Найди-ка виски, Сасснек. Мне позарез нужно глотнуть немножко.

Один из индейцев тут же протянул руку к бутылке, стоило мне вытащить ее из седельной сумки, но я довольно грубо оттолкнула его. Он удивленно хрюкнул, но не стал гнаться за мной. Вместо того он взял сумку и принялся шарить в ней, как боров, ищущий трюфели. Я не стала ему мешать, а поспешила с виски назад, к Джейми.

Он сделал небольшой глоток, потом глотнул побольше, вздрогнул и открыл глаза. После этого глубоко вздохнул раз-другой, снова выпил, и наконец вытер губы и взмахнул бутылкой, глядя на старшего из индейцев.

— Думаешь, это очень умно? — пробормотала я, вспомнив леденящие кровь истории Майерса о всяческих страшных убийствах, совершенных индейцами под влиянием огненной воды.

— Я могу отдать им спиртное сам или могу позволить забрать его, Сасснек, — раздраженно бросил Джейми. — Их тут трое, ты не забыла?

Старший индеец поднес горлышко бутылки к носу — и его ноздри расширились, как будто он оценил редкий, изысканный букет напитка. Я даже со своего места чувствовала запах виски, и удивилась, как это индеец умудрился не обжечь слизистую оболочку носа.

Блаженная улыбка расплылась по грубому лицу индейца. Он что-то сказал своим сыновьям — слово, прозвучавшее для меня как «хароо!», — и тот, что рылся в наших вещах, тут же направился к своему брату, зажав в руке пару кукурузных лепешек.

Старший индеец так и держал в руке бутылку, но вместо того, чтобы выпить, он повернулся и пошел туда, где лежала туша медведя, черная, как большое чернильное пятно на земле. Очень осторожно он накапал немного виски себе в ладонь, наклонился и влил спиртное в полуоткрытую пасть медведя. Потом неторопливо повернулся кругом, церемонно стряхивая с пальцев капли виски. Они вспыхивали золотом и янтарем, когда попадали на свет, а те, что упали в костер, зашипели и вспыхнули.

Джейми снова сел прямо, забыв о тошноте и явно сгорая от любопытства.

— Ну что, стоит на это посмотреть? — спросил он.

— На что? — не поняла я, но Джейми не ответил, полностью поглощенный зрелищем.

Один из молодых индейцев извлек откуда-то расшитый бусами кисет с табаком. Тщательно набив табак в чашечку небольшой каменной трубки, он разжег ее при помощи сухой ветки, сунув ту в костер, и сильно затянулся. Табачные листья брызнули искрами и задымились, распространяя над поляной роскошный аромат.

Джейми прислонился ко мне, прижавшись спиной к моим ногам. Я снова положила руку на его здоровое плечо и почувствовала, что дрожь в его теле начинает утихать по мере того, как виски растекается по организму. Джейми был ранен не слишком-то серьезно, просто напряжение схватки и тревога из-за внезапного появления индейцев давали о себе знать.

Старший индеец взял трубку и сделал несколько глубоких, неторопливых затяжек, выдыхая дым с видимым удовольствием. Потом он опустился на колени и, снова до отказа наполнив свои легкие дымом, с силой вдул его в ноздри мертвого медведя. Он повторил эту процедуру несколько раз, что-то бормоча себе под нос при каждом выдохе.

После этого он встал — удивительно легко, — и протянул трубку Джейми.

Джейми обошелся с трубкой точно так же, как индеец, — сделал одну или две длинные, церемониальные затяжки, — и затем поднял трубку и протянул мне.

Я взяла ее и осторожно поднесла к губам. Обжигающий дым тут же попал мне в глаза, наполнил нос, а мое горло судорожно сжалось от желания раскашляться. Я с трудом подавила этот рвущийся наружу кашель и поспешила вернуть трубку Джейми, чувствуя, как мое лицо краснеет от бешеного прилива крови по мере того, как попавший внутрь дым лениво пробирается в легкие, обжигая и покалывая, заставляя меня дергаться с головы до ног.

— Не надо было вдыхать его, Сасснек, — пробормотал Джейми. — Просто подержала бы во рту и выпустила через нос.

— Ну да… раньше не мог сказать, — выдавила я, уверенная, что вот-вот погибну от удушья.

Индейцы наблюдали за мной с искренним любопытством. Старший из них даже склонил голову набок и слегка нахмурился, словно пытаясь разгадать какую-то загадку. Он даже подошел поближе к костру и присел на корточки, чтобы рассмотреть меня как следует, и я уловила странный, дымный запах его кожи. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки и некоего подобия кожаного фартука, но при этом его грудь была почти вся закрыта огромным сложным ожерельем, в которое были вплетены морские ракушки, камешки и зубы каких-то крупных животных.

И вдруг, без предупреждения, он протянул руку и сжал мою грудь. В этом жесте не было ни малейшего признака сладострастия, но я подпрыгнула. Подпрыгнул и Джейми, и его рука мгновенно метнулась к кинжалу.

Индеец преспокойно уселся на пятки и махнул рукой, показывая, что тревожиться не из-за чего. Потом хлопнул ладонью по собственной груди и, жестом изобразив выпуклость, показал на меня. Он вовсе не желал никого обидеть; он просто хотел убедиться в том, что я действительно женщина. Он ткнул пальцем в Джейми, потом в меня, и приподнял одну бровь.

— Эй, ну да, она моя, — кивнул Джейми и опустил кинжал, но не положил его на землю, и продолжал хмуриться, глядя на индейца. — Лучше бы тебе вести себя прилично, понял?

Ничуть не интересуясь этой маленькой стычкой, один из молодых индейцев что-то сказал и нетерпеливо показал на медвежью тушу, лежавшую на прежнем месте. Старший, не обративший внимания на раздражение Джейми, повторил свой жест, повернулся к медведю и вытащил из-за пояса свой кривой нож.

— Эй… это тоже мое, то есть мое дело, — сердито сказал Джейми.

Индеец удивленно посмотрел на Джейми, вскочившего на ноги. А Джейми острием кинжала указал сперва на медведя, а потом — очень твердо и уверенно, — на себя.

Не дожидаясь ответа, Джейми подошел к туше и опустился рядом с ней на колени. Он перекрестился, что-то сказал по-гэльски и занес кинжал над тушей. Я не знала этих слов, но я уже видела, как Джейми проделывал подобное, когда ему довелось убить оленя во время нашего путешествия из Джорджии.

Это была особая «оленья молитва», которую он выучил в детстве, когда еще только учился охотиться в своих родных шотландских горах. Это очень старая молитва, объяснил он мне, настолько старая, что некоторые из ее слов давно уже исчезли из повседневного языка, и потому звучали незнакомыми и непонятными. Но ее нужно было обязательно читать над каждым убитым зверем или животным, если этот зверь был крупнее зайца, — читать до того, как перережешь ему горло или начнешь сдирать шкуру.

Потом он без малейших колебаний сделал глубокий разрез на груди медведя, не опасаясь, что хлынет кровь, — ведь сердце зверя давным-давно остановилось, — и вспорол шкуру между лапами, так что светлый пузырь внутренностей выполз сквозь узкую щель в черной лохматой шкуре, поблескивая в свете костра.