О дружбе. Эволюция, биология и суперсила главных в жизни связей - Лидия Денворт

Аппарат функциональной магнитно-резонансной томографии спрятан в подвале корпуса психологического отделения Дартмутского колледжа. Август, на улице нестерпимая жара, но здесь прохладно, и о лете напоминают только шорты и гавайская рубашка техника, обслуживающего машину. Мы сидим в отдельной комнате, где расположен пульт управления, и видим то, что происходит в соседнем помещении, на большом экране. Камера делает сканер фМРТ похожим на ракету космического корабля. Вся обстановка напоминает мне научно-фантастические фильмы, в которых астронавты передвигаются внутри ракеты из отсека в отсек.

Студент-доброволец, лежащий в камере аппарата, почти целиком скрыт от нас; мы видим только его ноги. Для определенности я назову этого студента Брэдом. Переодетый в хирургическую форму, Брэд освобожден от всех металлических предметов; ноги его торчат из магнитной катушки; под колени – для удобства – подложена подушка. Когда ему под голову подставили пенопластовую опору, чтобы обеспечить неподвижность, я обратила внимание на его темные глаза и волосы и худощавое, удлиненное лицо.

Брэду двадцать восемь лет; он только что приехал в кампус колледжа, где ему предстояло учиться на выпускном курсе. Этот визит в отделение МРТ – практически первое, что он сделал по прибытии в колледж, и это не случайность. Исследование надо было провести, пока он не успел ни с кем познакомиться.

Сейчас я на переднем крае науки о социальном поведении. Здесь, в подвальной лаборатории, нейрофизиологи Талья Уэтли из Дартмутского колледжа и Кэролин Паркинсон, бывшая аспирантка Уэтли, а ныне заведующая аналогичной лабораторией Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, исследуют, как выглядит дружба в головном мозге взрослого человека. В сканере Брэд гарантированно находится в изоляции, в его поле зрения нет ни одного друга, но Уэтли и Паркинсон знают: то, что они сегодня увидят в мозгу Брэда, позволит им сделать определенные предсказания о свойствах и общей направленности дружеских отношений, которые завяжутся у него в кампусе.

В предыдущих главах мы познакомились с развитием социального мозга – сначала у грудных детей, а потом у дошкольников и подростков. В мозгу младенцев, сосредоточенных на лицах и нежных, ласковых прикосновениях матерей, формируются сигналы счастья, укрепляющие узы, связывающие ребенка с матерью. По мере того как дети растут, они начинают видеть мир глазами других людей, слышать его их ушами, начинают понимать, что другие видят мир каждый по-своему, что их сознание наполнено уникальными мыслями, убеждениями и взглядами на жизнь, и это понимание есть непременное предварительное условие возникновения дружбы. Посредством игры и усвоения уроков общения в начальной школе дети учатся быть частью социальной группы с ее законами притяжения и отталкивания, сотрудничать с другими, доверять другим и быть достойными доверия – то есть делать дальнейшие шаги по дороге к дружбе. Став подростками, они становятся избыточно чувствительными к вознаграждениям, сопряженным с чувствами привязанности и принятия, с возможностью иметь близких друзей, которым можно довериться и от общения с которыми получаешь столько радости. Многие подростки также обостренно ощущают боль исключения из сообщества, когда их оскорбляют или когда от них отворачиваются.

В конце концов эти дети и подростки становятся взрослыми – как Брэд. Как мы видели, каждый из нас приходит в зрелость с багажом генетически обусловленных наклонностей к дружелюбию, модифицированных внешней средой – людьми и окружением, среди которых мы росли и становились взрослыми. Но отношения между генами и социальным поведением находятся под контролем нервной системы – головного мозга и сигналов, которые он посылает организму.

Мозг взрослого человека располагает многолетним опытом обработки социальных стимулов. Большинство взрослых людей усваивают модель психического состояния (если такого усвоения не происходит, это признак неврологического расстройства)^[340]. Области коры головного мозга, отвечающие за мышление и суждения, прочно связываются с эмоциональными областями лимбической системы и полностью созревают. Не надо, правда, впадать в заблуждение: став взрослыми, мы все равно остаемся под властью неврологических вознаграждений за нашу социальность, но одновременно приобретаем способность оценивать эти вознаграждения и использовать наши склонности для сотрудничества и объединения ради всеобщего блага.

В результате мы, люди, весьма преуспели в возможностях, предоставленных нам нашей социальностью. Несмотря даже на то, что низшие и высшие обезьяны, дельфины и представители других биологических видов способны делать многое из того, что можем мы, им очень далеко до тех высот сотрудничества, которых сумели достичь люди. У животных есть друзья, но они не такие, как у нас. Дружба животных похожа на нашу качественно, но не количественно. Теперь, когда мы смогли в полной мере осознать особую важность социального поведения, у многих ученых появилась надежда на то, что знание биологических основ дружбы и эволюции позволит нам также точнее понять, что значит быть человеком. «…Если мы проводим нашу жизнь, делая что-то (создаем связи с другими людьми), то, вероятно, в этом есть какая-то цель, которая служит во благо нашего вида, и поэтому стоит тратить силы на ее понимание», – говорит Уэтли^[341]. Нейробиологи, занимающиеся природой человеческого мышления и поведения, обладают всеми необходимыми знаниями и навыками, позволяющими понять это.

Социальный мозг, как я уже сказала, является сетью из электрических цепей, но позвольте мне остановиться на этом вопросе несколько подробнее. Социальный мозг включает в себя все компоненты, предназначенные для обработки взаимодействий с другими людьми. Это ощущение нашей «самости» – способности распознавать себя в качестве существ, отличных от других, осознание собственной личности и знание автобиографической истории, которая хранится в нашей памяти. Это и наша способность ставить себя на место другого (также известная как ментализация, или теория разума). Это наши способности регулировать свои эмоции и поведение в ответ на действия других людей и соответствовать социальным нормам. И, кроме того, это способность понимать, включены ли мы в социальную сеть или нет, а осознание исключенности ощущается как угроза^[342].