Рождение бабушки. Когда дочка становится мамой - Анат Гарари

– Но, может быть, еще можно кого-то найти? – спрашивает Рут. – Может, есть бабушка или другие члены семьи, которые смогут что-либо рассказать?

– Не знаю, – в голосе Маргалит слышится усталость, – я не решаюсь обсуждать это с Михаль: у нас дома эта тема считается ее личным делом, и она сердится, когда кто-то из нас пытается с ней об этом заговорить. Если она ко мне обратится, естественно, я постараюсь ей помочь, если, конечно, она того захочет, но я сама этой темы не касаюсь. Это действительно ее личное дело. В этом вопросе я не могу оставаться объективной, а значит главное для меня – не навредить! Я – как губка, но только избирательного действия: всасываю в себя только то, что она позволяет. Если честно, я думаю, что особенно ей мешает сознание того, что в данном случае все как бы решили за нее, что она была тут «не у дел»; а Михаль – девочка властная, ей необходимо держать все под своим контролем. Она всегда была такой. Данная же ситуация была ей навязана, и у нее нет ни малейшей возможности что-то в ней изменить. У нее нет никакого выбора, она ничего здесь не решает, и ей тяжело с этим смириться. Она – человек очень независимый, не переносит, когда кто-то за нее решает; у нее очень сильный характер. Вообще, она необыкновенная девушка – решительная, с железной силой воли. Все это точно не от меня, – усмехается Маргалит, но тут же серьезно продолжает: – Что же касается тайны, это тоже из-за нее, потому что она никогда никому об этом не рассказывала. Может, только самым близким ее подругам, я и этого не знаю. Она и от меня требовала, чтобы я никому не говорила, хотя я и пыталась объяснить и убедить ее, что в этом нет ничего постыдного. В ее глазах быть удочеренной – это унизительно, это бьет по чувству собственного достоинства. И с годами я словно заразилась от нее: никому ничего не рассказывала, вообще перестала говорить на эту тему. Даже когда она заполняла анкеты для медкомиссии и ей надо было указать болезни в семье, она позвонила, и я как ни в чем не бывало дала ей свои данные; напомнила, что у папы – сахарный диабет, как будто… Но это не всегда было такой страшной тайной. Были годы, когда этот секрет был запрятан глубоко внутри нас и хранился от чужих глаз за семью печатями, а затем наступило время, когда он оказался у всех на виду, как позорное клеймо на лбу преступника.

– Что-то я не понимаю, – морщит лоб Анна, – о ком вы сейчас говорите, у кого из вас клеймо на лбу, у вас или у Михаль?

– Это касалось нас обеих: в этом плане у нас абсолютное равенство.

– Но почему «позорное клеймо»? – никак не успокаивается Това.

– Я объясню.

Все напряженно слушают.

– Я уже говорила, что Михаль очень переживала, когда узнала, что мы ее удочерили. Поэтому для меня это тоже превратилось во что-то… будто я…

Маргалит нервно разглаживает только ей одной видимые складки на юбке.

– Мне кажется, я всегда чувствовала, что разочаровала ее. Я имею в виду, что она не столько разочарована тем, что ее родители ее бросили, сколько тем, что попала в нашу семью. Я видела это по ее глазам, по тому, как она смотрела на нас; я видела, как ей жаль, что она попала в обычную семью, к обычным родителям, в обычную квартиру в обычном городе. Она оказалась в семье, где нет ничего интересного ни в настоящем, ни в прошлом; ничего плохого, но и особо хорошего – тоже. Ни один поэт, актер или политик не прославил нашей семьи. Простая серенькая среднестатистическая семья. У меня такое чувство, что ее это удручает, что из-за этого она чувствует себя чужой; она всегда считала себя особенной.

Тут Маргалит оставляет свою юбку в покое и, обращаясь к Нири, продолжает:

– И она права: она действительно не такая, как все; она и вправду особенная. Я не говорю это как любая мать, для которой ее ребенок единственный и неповторимый и нет такого другого на всем белом свете – и мои остальные дети чудесные и замечательные, но по-другому. Я говорю здесь о совсем другом уровне и говорю объективно. Есть в ней какая-то особая искра, нехарактерная для нашей семьи. Учителя в школе, командиры в армии – все подмечали в ней что-то редкое, выделяющее ее среди всех, честное слово! И я тоже с первой минуты почувствовала в ней что-то такое, чего не было потом ни в одном из моих детей. Это всегда доставляло мне огромную радость и гордость, но, с другой стороны, лишний раз напоминало, что мы… чужие, что мы – не совсем одна семья, не по-настоящему мать и дочь, а отсюда и такие разные. Мне часто бросались в глаза особенности ее характера, которые, мне было ясно, она не получила ни от меня, ни от моего мужа; с этим рождаются. Например, ее способность творчески мыслить и видеть вещи иначе; или умение стоять всегда на своем в вопросах, которые ей кажутся действительно важными. Мы совсем не такие; мы, правда, совершенно обычные.

– Что значит обычные? – удивленно переспрашивает Клодин. – Я не знаю ни одного человека, который был бы совершенно обычным!

– Что вы меня успокаиваете?! – нетерпеливо перебивает ее Маргалит. – Я говорю «обычные» в простом и хорошем смысле этого слова. Я не страдаю заниженной самооценкой, я просто пытаюсь разъяснить вам разницу. Она и в самом деле другая. Вы же знаете, что большинство из нас – средние обыкновенные люди, и только некоторые выделяются на общем сером фоне. Так вот, она из таких, и нет среди наших родственников – как близких, так и далеких – никого, кто мог бы с ней равняться. Так что не надо меня защищать!

Припомнив что-то, она улыбается.

– Как-то мне позвонила учительница и рассказала о сочинении, которое она написала ко Дню Памяти Жертв Катастрофы. Оно было написано от лица маленькой еврейской девочки, которую спрятали от немцев местные жители. «Как она смогла проникнуть в мир этой девочки, – сказала мне тогда учительница, – как достоверно и зрело описала, что значит быть чужой, другой, не такой, как все. Как она рассказала о жизни, единственной целью которой стало сохранить важнейшую тайну, предотвратить даже малейший намек, указывающий на ее существование!» – И мне было совершенно ясно, о чем писала Михаль в том сочинении, а кроме того, очень больно видеть, как остро она ощущает себя чужой среди нас. Маргалит ищет глазами Тову и, поймав ее взгляд, продолжает, взвешивая и выверяя каждое слово.

– Так вот, позорное клеймо – это жизнь во лжи, которую мы навязали ей и себе самим. Даже сейчас, когда я хвастаюсь перед вами, какая у меня особенная дочь, я чувствую себя лгуньей, потому что на самом деле она ведь не моя.

– Это нелегкая ноша, чувствовать себя чужой по отношению к своему ребенку и сознавать, что и она не считает вас родной, – замечает Нири, – а что, кроме этого, вы к ней испытываете?

– Я… – Маргалит поправляет шляпку, – во-первых, я ее очень люблю и сделаю все, чтобы ей было хорошо.

Она останавливается на мгновение.

– Но меня никогда не оставляет чувство, что глубоко внутри мы чужие. Ничего тут не поделаешь: в ее жилах течет не моя кровь, и моя семья – это не ее семья. Из-за этого у меня такое чувство, будто между нами нет истинной связи.

Маргалит произносит слова медленно, словно думая вслух.