Секс на заре цивилизации. Эволюция человеческой сексуальности с доисторических времен до наших дней - Касильда Жета

Даже несмотря на то, что большинство его последователей предпочитают не замечать всех тонкостей его аргументации, сам Докинз вполне понимает суть, когда пишет: «В животной природе действительно очень много альтруистичных, кооперативных и даже доброжелательных эмоций… Альтруизм на уровне отдельного организма может быть способом, с помощью которого соответствующие гены максимизируют собственную выгоду»234. Несмотря на лихо изобретённый им «эгоистичный ген», Докинз соглашается, что кооперация в группе есть способ для достижения личных целей (и таким образом продвижения генетических целей каждого индивида). Почему же в таком случае столько поклонников его теории не желают видеть, что кооперация среди людей и других животных может быть естественна до последнего штриха и не менее эффективна, чем близорукий эгоизм?

Приматы, отличные от людей, предлагают интересные примеры «мягкой силы миролюбия», и даже не только сексуально озабоченные бонобо. Франс де Вааль и Денис Йоганович придумали эксперимент, чтобы наблюдать реакцию макак двух разных видов на их совместное содержание в течение пяти месяцев. Макака резус (Macaca mulatta) агрессивна и жестока, а макака короткохвостая (также медвежая, краснолицая) (Macaca arctoides) известна более спокойным отношением к жизни. Короткохвостые, например, после ссоры мирятся, обнимая друг друга за бедра, в то время как среди резусов примирения редки. Однако как только два вида были помещены вместе, учёные увидели, что более миролюбивое, соглашательское поведение короткохвостых стало доминировать над агрессивным поведением резусов. Постепенно резусы успокоились. Как вспоминает де Вааль, «малыши двух видов играли вместе, ухаживали за шерстью друг друга и спали большими смешанных группами. Самое важное – то, что резусы обнаружили способности миротворцев в общении с более толерантными товарищами». Даже после завершения эксперимента, когда макаки были разделены и снова поселены со своим видом, резусы были в три раза более склонны к примирению после конфликта и грумингу (уходу за шерстью. – Прим. пер.) своих бывших соперников235.

Случайность? Невролог-приматолог Роберт Сапольски десятилетиями наблюдал павианов в Кении. Он начал в 1978 г., когда ещё был студентом. В середине 1980-х значительная часть взрослых самцов внезапно пала от туберкулёза. Они заразились через пищевые отходы вблизи какого-то туристического отеля. Ценная (если можно так сказать) пища из кучи была съедена самыми агрессивными павианами, оттеснившими своих более мирных товарищей, детёнышей и самок. Вот оно, воздаяние! Теперь, когда «крутых» не стало, оставшиеся в живых остались беззащитными. Если же группу некому защитить, она быстро становится добычей «пиратов». Любой хулиган из окрестных стай быстро приберёт к рукам беспомощных самок, подростков и забитых самцов, начнёт грабежи и насилие.

Поскольку молодые самцы павианов покидают стаю с наступлением половой зрелости, в течение десяти лет после катаклизма никого из тех нетипичных мягкотелых самцов, которые пережили его, в ней не осталось. Но, как сообщает Сапольски, «уникальная культура группы была принята новыми самцами, присоединившимися к стае». В 2004 г., через два десятилетия после «трагической» эпидемии, в стае было всё ещё больше обычного самцов, которые ласкают самок и ухаживают за их шерстью, и наличествовала необычно расслабленная иерархия и психологические признаки пониженной тревожности среди самцов нижних социальных рангов. Даже в свой последний визит в 2007 г. Сапольски нашёл уникальную культуру стаи неизменной236.

В «Иерархии леса» приматолог Кристофер Боэм утверждает, что эгалитаризм в высшей степени рациональная, даже иерархическая политическая система. «Те индивидуумы, кто в противном случае оказался бы в подчинённом положении, соображают, что им лучше сформировать большую объединённую политическую коалицию с единственной целью – удерживать сильных от подчинения себе слабых». По данным Боэма, собиратели, как кошки, стараются избегать какого бы то ни было верховенства над собой. «Кочевые собиратели повсеместно – хотя не выпячивая этого, – стремятся быть свободными от чьей-либо власти»237.

Доисторическое время должно разочаровать мегаломанов. «Индивид, наделённый даром и желанием повелевать, был бы там социальным неудачником без всякого влияния»238, – пишет психолог Эрих Фромм.

Что, если – подумайте о совместном эффекте низкой плотности населения, всеядной системы пищеварения, нашего уникально развитого общественного разума, равного распределения пищи, возведённого в ранг закона, необязывающей беспорядочной сексуальности, приводящей к совместной заботе о детях, и совместной защите от опасностей, – что, если человеческая предыстория действительно была временем относительного мира и процветания? Уж если не «золотой век», то хоть «серебряный» («бронзовый» уже использован). Безо всяких мечтаний о рае, можем ли мы – хватит ли нам смелости – помыслить о возможности, что наши предки жили в мире, где для большинства почти всегда хватало всего? Мы-то привыкли, что бесплатного сыра не бывает. Но что значило бы для нашего вида развиваться в условиях, где всё бесплатно? Как изменится наше представление о доисторических временах (а значит, и о себе самих), если принять, что наш путь начался с привольного изобилия, а невзгоды, нехватка и безжалостная борьба за выживание свалились на нас лишь сотню столетий назад?

Как ни сложно некоторым людям принять этот факт, но анализ ископаемых останков недвусмысленно свидетельствует, что наши предки не знали повсеместной, постоянной нехватки продовольствия до распространения земледелия. Хроническая нехватка еды и дефицитная экономика – порождение социальных систем, возникших с началом обработки земли. Во введении к книге «Ограниченные потребности, неограниченные возможности» Гоуди указывает на центральный парадокс: «Собиратели… проводят целое море свободного времени за едой, питьём, игрой, общением – в общем, делая всё то, что у нас ассоциируется с изобилием».

Хотя нет твёрдых доказательств в защиту апокалиптического взгляда на доисторическую эру, публика мало что знает об альтернативном подходе. Представление о человеческой природе, характерное для западной экономической мысли, ошибочно. Идея, что человек движим только эгоизмом, по Гоуди, есть «взгляд ничтожного меньшинства среди десятков тысяч культур, существовавших с момента появления Homo sapiens 200 тысяч лет назад». Для подавляющего большинства человеческих поколений, когда-либо живших на этой земле, было немыслимо укрыть еду, когда вокруг голодают. «Собиратели, – пишет Гоуди, – есть пример человека неэкономического»239.