Мальчик, которого растили, как собаку. И другие истории из блокнота детского психиатра - Майя Салавиц

При обычном нормальном развитии младенец попадает в ритмическую рутину, которая управляет всеми этими паттернами. Мать прижимает младенца к себе, когда он ест, и его успокаивает биение ее сердца. Контакт с матерью может даже частично регулировать сердцебиение ребенка: так, согласно одной теории, внезапная смерть младенца (синдром внезапной детской смерти младенца) может происходить в тех случаях, когда грудные дети лишены контактов с взрослыми и, таким образом, отсутствует критически важный сенсорный «вклад». Согласно некоторым исследованиям, еще в материнской утробе сердце ребенка бьется синхронно с сердцем матери. Мы на самом деле знаем, что ритм материнского сердца обеспечивает повторяющиеся паттерны сигналов — звуковых, вибрационных и тактильных, — которые критически необходимы для развития ствола головного мозга и находящихся там важных регулирующих стресс нейротрансмиттерных систем.

Проголодавшись, ребенок плачет, уровень его стрессовых гормонов повышается. Но если родители регулярно и в нужное время приходят его покормить, уровень этих гормонов понижается и с течением времени, благодаря ежедневной рутине, становится типовым и привычным. Тем не менее иногда случается, что ребенок почему-то не в настроении, ему нехорошо и он плачет; он не голоден, у него чистые пеленки, как будто ничего не болит, но он безутешен. В таких случаях многие родители прижимают ребенка к себе, качают его, почти инстинктивно используя определенные ритмические движения, нежные поглаживания и прикосновения, чтобы успокоить малыша. Интересно, что «скорость», с которой качают детей, соответствует количеству сердечных сокращений в минуту у нормального взрослого человека в состоянии отдыха. Быстрее — и для ребенка этот ритм будет слишком возбуждающим, медленнее — и ребенок будет продолжать плакать. Чтобы успокоить наших детей, мы физически настраиваем их на биение сердца — этого мастера-хронометра жизни.

На самом деле некоторые теории развития языка предполагают, что люди научились танцевать и петь раньше, чем разговаривать, что музыка была в действительности первым человеческим языком. Это правда, что младенцы научаются понимать музыкальные аспекты речи — тон голоса и его значение, прежде чем они понимают содержание. Люди во всем мире говорят с младенцами — и, что интересно, с домашними любимцами — высоким голосом, что усиливает ласковость и эмоциональность речи. Во всех культурах даже те матери, которые не имеют слуха, все равно поют своим младенцам, понимая, что музыка и песни играют важную роль в развитии младенца.

Коннор, однако, был лишен музыки и ритма в то время, когда больше всего нуждался в этом. Когда он плакал целый день в младенчестве, никто не приходил покачать его, успокоить и «перевести» его системы реакции на стресс и гормоны на нормальный уровень. Хотя он получал родительскую заботу ночью и с вечера пятницы до воскресенья, за эти первые восемнадцать месяцев его жизни одинокие восьмичасовые отрезки времени оставили свой длительный след в его психике.

Стремясь дать Коннору опыт, который он в свое время потерял, мы решили, что он должен посещать музыкальный класс, где его научат сознательно держать ритм, а это поможет регулировать ритм его сердца. В самом классе не было ничего необычного: там все выглядело совершенно так же, как в каком-нибудь детсадовском помещении или музыкальном классе для дошколят, где дети учатся ритмично хлопать в ладоши, петь все вместе, повторять простые мелодии и отстукивать ритм кубиками или на барабанчиках. Здесь, конечно, дети были постарше; к несчастью, у нас много пациентов, переживших раннюю заброшенность, и мы часто работаем с ними с помощью этого метода.

Сначала Коннор не мог держать даже самый простой ритм. Его бессознательное покачивание было циклическим, но он не мог специально выделить устойчивый ритм или повторить его. Я думаю, причина была в отсутствии соответствующей сенсорной стимуляции в раннем возрасте — из-за чего не возникло прочной связи между стволом мозга и его высшими отделами. Мы надеялись, что, улучшив его сознательный контроль, мы сможем укрепить эти связи.

На первых порах занятия в классе расстраивали Коннора, и Джейн потеряла всякую надежду на улучшение. К этому времени мы лечили Коннора уже около девяти месяцев. Частота его нервических выплесков снизилась, но однажды в школе у него случилась жестокая вспышка гнева. Руководство школы позвонило Джейн на работу и потребовало, чтобы она немедленно забрала сына. Я привык, что она несколько раз в неделю в безумном расстройстве звонит мне, но этот инцидент перевел ее отчаяние на новый уровень. Она подумала, что этот всплеск означает провал лечения Коннора, и я использовал всю силу убеждения, на которую был способен, чтобы она продолжала верить в наш, по общему мнению, необычный терапевтический подход. Она повидала десятки очень хороших терапевтов, психиатров и психологов, и то, что делали мы, даже отдаленно не было похоже на любое предыдущее лечение. Она, подобно многим родителям непокорных и трудных детей, просто хотела найти «правильные» лекарства и научить Коннора вести себя соответственно его возрасту.

В конце той же недели, когда я снова увидел номер Джейн на своем пейджере, я съежился. Мне не хотелось ей перезванивать и слушать про регресс Коннора и отговаривать ее от попытки попробовать альтернативную методику какого-то нового «эксперта», о котором ей кто-то что-то рассказал. Я заставил себя перезвонить ей и сделал глубокий вдох, чтобы сначала успокоить самого себя. Я подумал, что мои наихудшие страхи оправдываются, когда сразу же, по ее голосу, стало ясно, что она плачет.

— Что-нибудь случилось? — быстро спросил я.

— О, доктор Перри, — сказала она. Она замолчала, и, казалось, ей было трудно говорить. Мое сердце упало. Но потом она продолжила: — Я хочу поблагодарить вас. Сегодня Коннор подошел ко мне, обнял и сказал, что любит меня.

Это впервые он подошел к матери так естественно.

С того момента Джейн уже не тревожилась по поводу нашего необычного метода, а стала нашей искренней фанаткой.

У Коннора отмечался прогресс на занятиях в музыкальном классе, и одновременно мы заметили и другие позитивные изменения. Во-первых, его походка стала намного нормальнее, даже когда он нервничал. Кроме того, со временем его раскачивание и жужжание постепенно уменьшились. Когда мы только познакомились, эти формы поведения были для него почти обычными, если он не был занят школьными заданиями или игрой. Но сейчас он начинал себя так вести, только если что-то его серьезно пугало или расстраивало. Я хотел бы, чтобы всех моих пациентов было так же легко «читать», как Коннора. Благодаря этой его привычке я моментально мог узнать, не зашло ли наше вмешательство слишком далеко и отступить назад, давая ему время успокоиться. Спустя примерно год после начала лечения его родители и учителя стали видеть реального Коннора, а не его странное поведение.

Когда он научился поддерживать ритм, я параллельно начал проводить с ним игровую терапию. Музыкальные занятия и массаж уже несколько улучшили его поведение: после того инцидента, который едва не заставил Джейн закончить терапию, у Коннора больше не было вспышек раздражения. Но он все еще отставал в социальном развитии, его задирали, и у него не было друзей. Типичное лечение для подростков с такими проблемами — это групповая терапия социальных навыков, подобная той, в которой Коннор уже занимался, когда впервые пришел к нам. Однако отставание в эмоциональном развитии из-за его ранней заброшенности делало эту группу для него преждевременной.