Убийство как одно из изящных искусств - Томас Де Квинси

Истинную глубину и высоту Де Квинси из современников видит у Вордсворта и Колриджа, а из прозаиков – у Лэма, которого хвалит за изысканную деликатность, с какою сочетаются у него трогательная задумчивость и юмор, наблюдения над современностью и воспоминания о прошлом^[196]. Лэм в глазах Де Квинси есть часть бурного потока, рожденного социальными потрясениями его эпохи.

Значительно слабее очерков Де Квинси, посвященных частным вопросам, представляются его теоретические эссе: в них особенно ясно проявилось разрушительное действие опиума на его способность концентрировать мысль. Так, например, в очерке «О стиле» попытки обобщить наблюдения приводят лишь к повторению общих мест романтической эстетики: стиль не есть одежда мысли, ее механическая форма, а (по Вордсворту) воплощение мысли, органически с ней связанное^[197]. В этих размышлениях мало не только оригинальности, но и последовательности: от ответа на основной вопрос Де Квинси непрерывно отклоняется, вводит иллюстрации, слабо связанные с основной темой, и часто повторяется.

Любопытные, индивидуально окрашенные мысли обычно высказываются Де Квинси по частному поводу, нередко – в статьях о немецких писателях, в которых он, вслед за Колриджем, видит авторов, достойных века великих перемен и дерзаний. Так, например, в статье о Жан Поле Де Квинси, в духе романтической эстетики, создает запоминающийся образ писателя, в равной степени владеющего патетикой и комизмом и умеющего благодаря особому колдовству сделать так, чтобы одно просвечивало через другое и в нем проявлялось. Жан Поль посвятил себя утверждению в искусстве полной свободы. Он был по-шекспировски способен постигнуть каждое явление в его бесчисленных связях с другими; в частности, его нападки на политические злоупотребления неотделимы от решимости стоять за всеобщее счастье как основной закон существования, за благородство и избавление от низости^[198].

Критические работы Де Квинси в полной мере могут быть оценены при сопоставлении их со столь же многочисленными и едва ли менее значительными трудами его современников, известнейших эссеистов первых десятилетий XIX века Ли Хента, Вильяма Хэзлитта, Чарльза Лэма^[199]. Они вместе утверждали в английской литературе и журналистике дух свободы, непосредственности, превозносили искусство как деятельность, всего более отвечающую запросам и правам личности, и создавали в своих эссе прозаический эквивалент романтической поэзии.

Духовному раскрепощению, наряду с очерками литературно-критическими, способствовали и уже упомянутые очерки Де Квинси на философские, политические и экономические темы. Интересна в этом отношении его книга «Логика политической экономии» (1844). Она написана на уровне настолько профессиональном, что ее цитировал Карл Маркс^[200]. Удивителен, по видимости алогичен интерес романтика, мечтателя, практическая беспомощность которого стала притчей во языцех, к проблемам заработной платы, прибыли, производства, потребления. Но изучение этих вопросов было подсказано печальным личным опытом автора, стимулировавшим внимание к имущественному положению обитателей его страны, к роли материального фактора в радикальных изменениях ее облика, к оборотной стороне капиталистического прогресса.

Политико-экономические, а также философские и исторические штудии Де Квинси сейчас занимают преимущественно специалистов. Общее значение сохраняют некоторые из его литературно-критических очерков и «взволнованная проза». Готовя переиздание своих сочинений, он опубликовал «Исповедь» в расширенном виде, но, по единодушному мнению критиков, не усовершенствовал ее, а скорее ослабил излишними длиннотами и отступлениями. В 1845 году появилось продолжение «Исповеди» под названием «Suspiria de Profundis», тоже выросшие из опиумных видений. Особенно запомнились читателям последние два очерка этого цикла: «Саванна-ла-Мар» и «Левана и Богородицы скорби». Они могли бы называться стихотворениями в прозе, ритмической прозе. В заключительном, шестом очерке Де Квинси вызывает образы трех скорбящих сестер, подчиненных властительнице мира богине Леване.

Первая – Богородица слез – оплакивает погибших и наставляет живых; она воплощает очищающую силу страдания. Вторая – Богородица вздохов, смиренная и покорная покровительница рабов и парий, – символизирует угнетенное и униженное человечество. Третья – Богородица тьмы – рождена из безумств и преступлений земной жизни и олицетворяет ее жестокость. Эти фигуры в форме мистических видений отражают реальные проблемы и их общественно-психологические проявления, прошедшие через трагическое восприятие Де Квинси. Еще раньше, в 1838 году, на собственный вопрос: «Что есть жизнь?» – он отвечает: «Мрак и бесформенная пустота вначале… затем невнятный цветок – лотос сознания, плывущий поверх безбрежных вод; потом несколько солнечных улыбок и много слез, немного любви и бесконечная борьба; тихий шепот, доносящийся из рая, и жестокие насмешки, летящие из анархии хаоса; прах, пепел – и вновь мрак, как вначале со всех сторон, – мрак, превращающий в остров наше фантастическое существование: вот жизнь, вот неизбежный итог смеха и слез, страданий, поступков, стремлений человека… итог всего, что он думает, находит, творит или искажает, создает и одушевляет, любит, ненавидит или со страхом и надеждой ждет; так есть, так было и будет вечно»^[201].

Этому определению созвучен очерк «Саванна-ла-Мар», изображающий огромное кладбище, остров вечной скорби; он оторван от материка землетрясением, погружен в воды океана и, никому не видимый, обречен вечно плыть во всем своем горестном великолепии. Такова воля карающего Бога, и можно только смиренно надеяться на милость его в грядущем.

Форма эссе, представленная в «Suspiria de Profundis», наилучшим образом отвечает лирической, импрессионистической природе дарования Де Квинси. К тому же присущие этому жанру краткость и свобода требовали меньше последовательно направленных умственных усилий, чем стихи, роман, трактат, и облегчали творческие муки опиомана. Эссе преобладает в его критических и художественных сочинениях 1830–1850-х годов.

Наиболее известны очерки Де Квинси «Английская почтовая карета» (1849). Они составляют своеобразный триптих, позволяющий судить о характерном для него романтическом разнообразии мотивов – житейских, информативных, комических, патетических, фантастических, о свойственной ему резкости переходов: от описания великого национального торжества к видению смерти, ужаса, уничтожения. В первом очерке, в соответствии с композиционной схемой «Исповеди», дается реальная, фактическая сторона.