Психология будущего. Уроки современных исследований сознания - Станислав Гроф

Подготовка включала разнообразные виды спорта и была чрезвычайно соревновательной: результаты каждого располагались по порядку, и те, кто оказывался в нижних строчках списка, отправлялся в армию. Ральф же всё время плёлся в хвосте, и у него оставалась единственная возможность улучшить своё положение. И ставки, и мотивация были очень высоки, но и трудности были поистине впечатляющими. Задание, которое он намеревался выполнить, было таким, чего он не делал никогда в жизни, — прыгнуть в плавательный бассейн вниз головой с двенадцатиметровой вышки.

Биографический слой этой СКО состоял из повторного проживания невероятной раздвоенности и страха, связанного с прыжком, как и с ощущениями самого падения. Но более глубоким слоем той же СКО, который проявился сразу вслед за этим переживанием, было воспроизведение в памяти борьбы Ральфа на последней стадии рождения, со всеми сопутствующими чувствами и физическими ощущениями. Однако дальнейшее развитие воспоминаний вовлекло Ральфа в то, что, как он заключил, должно было быть переживанием какой-то прошлой жизни.

Он превратился в мальчика-подростка в каком-то первобытном племени, который с группой ровесников участвовал в опасном ритуале перехода. Один за другим они карабкались на вершину башни, сооруженной из деревянных жердей, связанных вместе. Оказавшись там, они привязывали к своим лодыжкам конец длинной лианы, а другой ее конец закрепляли за край площадки на вершине башни. Причём, признаком высокого общественного положения и символом великой гордости было взять самую длинную лиану и не разбиться.

Когда Ральф пережил чувства, связанные с прыжком в этом ритуале перехода, он понял, что они были очень схожи с чувствами, связанными с его прыжком в олимпийском лагере, и с чувствами на последних стадиях рождения. Все эти три положения явно представляли собой неотъемлемые части одной и той же СКО.

Зоофобия — боязнь животных, причем это могут быть существа различных видов, как звери большие и опасные, так и маленькие и безвредные. По своей сути она никак не связана с той действительной опасностью, каковую представляет для людей то или иное конкретное животное. Тем не менее, в классическом психоанализе ужасное животное рассматривалось в качестве символической репрезентации кастрирующего отца или злой матери и всегда несло на себе дополнительное сексуальное значение. Но работа с холотропными состояниями выявила, что подобная биографическая интерпретация зоофобий просто неверна и надуманна, что сами по себе чрезвычайно значимые корни страхов при подобных расстройствах залегают в околородовой и надличностной областях.

Если предметом боязни выступает какое-то большое животное, то важнейшими составляющими, по всей видимости, выступают либо боязнь быть съеденным, проглоченным им или воплощенным в него (в случае волка), либо же его связь с беременностью и кормлением (в случае коровы). Ранее уже отмечалось, что архетипическая символика начала БПМ-2 связана с переживанием того, что вас проглатывают или воплощают в себя. Этот страх поглощения, связанный с рождением, может переноситься на крупных животных, особенно на хищников.

Кроме того, некоторые животные имеют конкретную символическую связь с процессом рождения. Так, образы огромных пауков часто появляются на начальной стадии БПМ-2 как символы всепожирающего женского начала. Вероятно, это отражает то обстоятельство, что пауки ловят в свои сети свободно летающих насекомых, а затем их обездвиживают, закутывают в кокон и убивают. В такой последовательности событий нетрудно заметить глубокое сходство с переживаниями ребёнка во время биологического рождения. И, по всей видимости, именно такая связь существенна для развития арахнофобии.

Другой зоофобией, имеющей важную околородовую составляющую, является офиофобия, или серпентофобия, — страх змей. Образы змей, которые имеют побочный фаллический оттенок, видимый на самый поверхностный взгляд, выступают как общие символы, представляющие муки рождения и, тем самым, как уничтожающее и пожирающее женское начало. Ядовитые гадюки обычно символизируют угрозу неминуемой смерти, тогда как огромные удавы — неумолимое сдавливание и удушение, присутствующие в ходе рождения. То, что заглотившая свою добычу змея или удав похожи на беременных женщин, ещё больше усиливает их дополнительное значение как символов, связанных с рождением.

Но символика змеи, как правило, распространяется дальше, в надличностную сферу, где может иметь множество различных конкретных культурных значений: змей из райского сада, кундалини, змея Мучалинды, охраняющего Будду, Ананты бога Вишну, Пернатого Змея Кетцалькоатля, Радужного Змея аборигенов Австралии и множество других.

Фобия мелких насекомых также может часто прослеживаться вплоть до взаимодействующих сил перинатальных матриц. Так, пчёлы связываются с принесением потомства и беременностью из-за их роли в переносе пыльцы и опылении растений, а также и из-за их способности, жаля, вызывать опухоли. Мухи же из-за их близости к экскрементам и предрасположенности к переносу инфекции, связываются со скотологической стороной рождения, а она, как уже отмечалось, имеет тесную связь и с боязнью грязи и микроорганизмов, и с навязчивой потребностью мытья рук.

Кераунофобия, или патологический страх перед ненастьем, во взаимодействии психических сил связан с переходом между перинатальными матрицами БПМ-3 и БПМ-4, а значит, и со смертью эго. Вспышки молний представляют энергетическое взаимодействие земли и неба, а зарницы — физическое выражение божественной энергии. По этой причине грозовая буря символизирует то соприкосновение с божественным светом, которое происходит в наивысшей точке события смерти и возрождения. Во время работы в Праге я несколько раз наблюдал пациентов, которые в своих психоделических сеансах вновь сознательно переживали электрошок, который ранее, в предыдущие периоды их жизни, им предписывали. И переживания эти случались именно в тот момент, когда их духовно-психическое преображение подходило к точке смерти эго. Самой же знаменитой личностью, страдавшей кераунофобией, был Людвиг ван Бетховен. И он сумел противостоять этой теме собственного страха, когда включил величественное музыкальное изображение грозы в свою Пастушескую симфонию.

Пиромания, или патологический страх огня, также имеет глубокие корни в переходе от БПМ-3 к БПМ-4. Когда мы разбирали феноменологию перинатальных матриц, то заметили, что индивиды, приближающиеся к событию смерти эго, как правило, имеют видения огня. Они также часто переживают чувство, что их тело горит и они проходят сквозь полыхающее пламя. Стало быть, тема огня и очищения огнём является важным сопровождением конечной стадии духовно-психического преображения. Когда же эта сторона бессознательного взаимодействия движущих сил достигает порога сознания, то тесная связь между переживанием огня и приближающейся смертью эго даёт повод к пирофобии.

А у тех индивидов, кто способен предчувствовать благоприятные возможности такого события, то есть догадаться о том, что окончательным выходом станет духовно-психическое возрождение, следствие его может оказаться совершенно противоположным. У них возникает ощущение, что с ними произойдёт что-то изумительное, если они смогут пережить уничтожающую силу огня. Такое упование может стать настолько сильным, что порой приводит к неодолимой тяге действительно что-нибудь поджечь. Но зрелище происходящих от этого пожаров приносит только временное возбуждение, которое вскоре проходит. Тем не менее, чувство, что переживание огня должно всё-таки принести феноменальное освобождение, столь очевидно и убедительно, что эти люди снова и снова повторяют свои попытки, становясь злостными поджигателями. Таким парадоксальным образом пирофобия связана с пироманией.