Без права на награду - Ольга Игоревна Елисеева

Ноябрь 1813 года. Голландия.

– В такую погоду никто не выйдет в море.

Осторожный плеск весел в темноте привлек внимание Александра Христофоровича, уже не первую минуту разминавшего каблуком песчаный комок.

– Плыть через лед? Да вы в своем уме? Ветер швырнет лодки на берег. Или сдует прямо на французскую эскадру.

Ни звезд, ни месяца. Одни черные, косматые тучи, придавившие землю к воде. Худшее, что могло с ним случиться – Голландия.

– В любом случае мы погибнем. Ваши русские тоже. Чего ради я стану собирать моряков на верную смерть?

Два дня назад Бенкендорф слушал возмущения старого лоцмана. Вместе с двумя голландскими оранжистами^[63] он пришел в измордованный зимним ветром домик на берегу Зюдер-Зее договариваться о переправе. Если хочешь чего-то добиться, делай сам. В личной беседе с главарем местных контрабандистов имелся смысл.

– Короче. Сколько вы заплатите?

Оранжисты попытались что-то вякнуть. Но Александр Христофорович отодвинул их плечом. Поверх шинели на нем был обычный военно-морской плащ в шотландскую клетку, а треуголку заменяла кожаная рыбачья шляпа, которую не пробивал дождь.

– Ничего не заплачу, папаша, – сказал он по-немецки. – Ни гульдена, ни франка. И взывать к твоим патриотическим чувствам тоже не буду. Посмотри на себя.

При каждом порыве ветра черепица на крыше со стуком подскакивала, а в стену точно кто-то ударял ногой.

– Вас обложили. Сидите, как крысы в щели. А ведь ты честный человек. И всю жизнь трудом зарабатывал на кусок хлеба. Хороший кусок. С маслом.

Лоцман вздохнул.

– И хозяйка твоя в рванине не ходила. Гостей при пороге не держала. Посадила бы за стол. Да тебе на этот стол поставить нечего.

Старик заерзал.

– Даже контрабанда не кормит, – заключил генерал-майор, озирая убогое жилище моряка. Пустые полки, где раньше красовалась начищенная до блеска медная посуда. Внушительный буфет, из-за стеклянных дверок которого не выглядывали жестяные банки с «колониальными товарами». Не беленная года два плита занимала полкухни. Раньше ее декорировали чугунные конфорки с литыми ангелами. Чугун пришлось отдать. Французы считали, что из него злобные «батавцы»^[64] выльют себе пушки.

– Хорошо, что дверцы с вьюшек не сорвали, – примирительно сказал Бенкендорф. – Вспомни, ведь у тебя в доме всегда пахло кофе и булками с корицей.

Шурка отродясь не был в Голландии и понятия не имел, чем пахнут там дома. Но почему-то воображал, что не клопами. Богатая, цветущая страна. Теперь он наблюдал разорение.

– Розы у моей хозяйки были, – вздохнул лоцман. – Все удивлялись: как растут на таком ветре? А она знай, подсыпай в гряды навоз и золу. Теперь посохли. Коров-то нет. Где навоза взять?

И золы. Прежде топили. Ноябрь, а в доме стыло, как в погребе.

Весь здешний берег жил торговлей с британцами. После того как Бонапарт объявил Голландию «наносом рек Франции» и присоединил к империи, таможенники наглухо перекрыли границу. Континентальная блокада во всей красе. Оставалась одна контрабанда. Но контрабандистов вешали. А с некоторых пор на рейде болтался французский флот. Боялись высадки англичан.

Тем, кто на берегу, хоть подыхай. Без кораблей зачем лоцманы?