Пламя Магдебурга - Алекс Брандт

При дворе, я знаю, все восхищаются Тилли, ставя ему в заслугу уничтожение Магдебурга. Но ведь это пиррова победа, победа без смысла и без всякой дальнейшей перспективы! Не говоря уже о том, что, как я написал ранее, основная заслуга в сокрушении Эльбской Девы принадлежит вовсе не старику графу, который, при всем к нему уважении, не сумел бы довести начатое до конца, а Готфриду Паппенгейму.

Начало осады Магдебурга было крайне неблагоприятным для нас. Провизии не хватало, Фалькенберг устраивал вылазки и несколько раз перехватывал наши обозы, крестьяне бежали, стоило им только разглядеть вдалеке флаг с черным орлом. Они забивали свой скот, прятались от нас в лесу и устраивали засады, подсовывали нам сгнившее зерно, калечили наших лошадей. От скудной палаточной жизни, от сырости и нехватки еды ежедневно из строя выбывало по нескольку десятков солдат, и, чтобы восполнять потери, Тилли пришлось вызывать подкрепления с юга и от границы с Саксонией.

Несмотря на трудности, осада все-таки продолжалась. Сила и точность военной машины, созданной Тилли у магдебургских стен, потрясали воображение. Лагерь наш был распланирован четко и грамотно, на манер римского каструма. День за днем траншеи и валы ползли к вражеским укреплениям, было налажено снабжение войск, из Баварии подоспели новые пушки. Мой полк стоял на правом краю, возле предместья Зуденбург, на юго-западной оконечности города. Мы прикрывали фланг, держали под присмотром все близлежащие дороги и, разумеется, перехватывали лазутчиков, которых отправлял Фалькенберг. За полтора месяца повесили по меньшей мере пятнадцать человек.

Ко Дню святого Георгия кольцо осады было наконец замкнуто. Нойштадт пал, отряды Паппенгейма переправились на правый берег реки. Цепочка траншей и артиллерийских позиций сжимала город со всех сторон. Пушки стреляли без перерыва. «Двенадцать апостолов», «Гнев кайзера», «Пророк», «Громовержец» – они крушили магдебургские укрепления, выстреливая сорокафунтовые ядра, точно сухие горошины. По мере того как одни орудия перегревались, их откатывали назад, заменяя другими. Земля, деревья и самое небо, казалось, пропитались запахом сгоревшего пороха.

Но даже беспрестанных бомбардировок было недостаточно, чтобы проделать в городских стенах брешь и дать нам возможность взять Магдебург приступом. Тилли был недоволен и постоянно хмурился. Его тревожили маневры короля Густава, и он распорядился установить дополнительные дозоры на расстоянии в полсотне миль от нашего лагеря и немедленно сообщать о любых передвижениях шведов. Но больше всего его раздражало упрямство осажденных. На требование о сдаче магистрат неизменно отвечал отказом, каждая наша попытка подойти к вражеским стенам ближе заканчивалась десятками убитых и раненых. Несколько раз Паппенгейм вел войска на штурм, но ружейный и пушечный огонь лютеран был настолько силен, что мы отступали обратно, не сумев даже взобраться на стены.

Опасаясь, что нам не удастся взять город до прибытия шведов, Тилли приказал готовиться к отступлению. При первом же приближении вражеской армии нам надлежало снять осаду, а затем, выставив крепкий арьергард, двигаться маршем на Галле. В Вену и Мюнхен были отправлены донесения о том, что «в случае ухудшения стратегической обстановки» блокаду Магдебурга, возможно, придется прекратить.

Скажу прямо: Тилли сделался слишком стар, чтобы воевать. Ему уже не хватало злости, не хватало решимости завершить то, что он с таким блеском и умением начал. Возможно, причиной тому было то, что он слишком много крови пролил за всю свою жизнь. Теперь он гораздо больше уповал на благополучный исход переговоров с магистратом города, нежели на силу пехоты и артиллерии, и вся осада была для него лишь способом принудить противника к соглашению. Схватки он не желал и всерьез подумывал о том, чтобы отступить. К счастью, на военном совете – на нем присутствовали все старшие командиры, включая Альдрингена, Ванглера, графа фон Валя и молодого Вернера Тилли, – Паппенгейм все-таки сумел убедить его в необходимости предпринять еще одну, последнюю, попытку штурма.

План Паппенгейма был таков: схитрить, сбить противника с толку. До предела усилить бомбардировку, задействовать все имеющиеся орудия, передвинуть наши пехотные полки ближе к переднему краю, так, чтобы осажденные видели эти приготовления и думали, будто мы готовим решающий приступ. Пусть трубят во всю мощь трубы и бьют полковые барабаны, пусть визжат флейты и орут, отдавая приказы, фельдфебели, пусть будут развернуты все знамена, пусть кавалерия скачет в пыли за спиной марширующих пехотных рот. Все это будет подогревать страх лютеран, усилит их напряжение, заставит Фалькенберга и его офицеров нервничать и ломать голову над тем, как и с какой стороны мы ударим. Они усилят сторожевые посты, они поднимут по тревоге всех, кто может носить оружие. Наши приготовления будут продолжаться в течение пары дней. А затем – после всего этого шума, после угрожающих маневров и демонстрации мощи – армия наша вдруг отступит немного назад. Пушечные обстрелы ослабнут, часть орудий будет убрана с переднего края и перевезена в тыл. Тем самым мы введем лютеран в заблуждение, заставим их думать, будто штурм снова откладывается на неопределенный срок. Это усыпит их бдительность, и тогда Фалькенберг – после пережитого страха и бессонных ночей – наверняка распорядится уменьшить караулы на стенах, чтобы дать людям отдых. И в тот самый момент, когда они уже не будут ожидать нашей атаки, на рассвете, в час, когда город еще спит, мы обрушимся на них всей своей силой; внезапность и яростный натиск станут залогом славной победы.

Офицеры, присутствовавшие на Совете, включая твоего покорного слугу, поддержали Паппенгейма и сошлись во мнении, что предложенный им план весьма хорош. Кто-то даже припомнил, что похожим образом поступили испанцы во время осады Антверпена, и это дало им возможность захватить мятежный город с минимальными потерями.

После некоторых колебаний Тилли утвердил план. Приготовления начались. Все было проделано так, как предлагал Паппенгейм. Задуманный им спектакль продолжался два дня, и все мы с нетерпением ждали развязки. И вот на рассвете, в назначенный час, мы выстроились у своих палаток, ожидая приказа. Уже были зажжены мушкетные фитили и собраны осадные лестницы; штурмовые роты, которым предназначено было первыми идти в атаку, выстроились в боевом порядке. Кавалерия держалась позади: как только ворота будут захвачены, она ворвется на улицы города и сметет остатки вражеской обороны.

Флейты и барабаны молчали, чтобы не разбудить вражеских караульных и не выдать наших приготовлений. Солдатам выдали по чарке вина, священники ходили между рядов, благословляя и отпуская грехи.

Накануне Паппенгейм собрал нас всех и разъяснил, в какой очередности мы будем наступать. Первыми пойдут штурмовые роты – ударная группа из трех тысяч ветеранов, прошедших богемскую и датскую кампании. Они атакуют город со стороны Нойштадта: перережут вражеские караулы на северном участке стены и откроют ворота, чтобы дать дорогу кавалеристам. После этого в дело вступят все остальные: обрушатся на город со стороны Ульрихских и Зуденбургских ворот, ударят лютеран со спины.

В состав группы, атакующей Нойштадт, граф приказал мне отрядить Акерманна и его людей. Пришлось подчиниться, хотя, как ты сам прекрасно понимаешь, мне было совсем не по душе отпускать от себя едва ли не лучшую роту в полку. Как бы то ни было, все остальные роты остались под моим командованием, и я мог распоряжаться ими так, как сочту нужным. Роты Кессадо и Грубера я поставил в авангарде, за ним следовали кирасиры Райфештайна; людям Зембаха и де Флери надлежало идти следом и протащить с собой несколько пушек. Всех остальных я решил придержать в резерве на случай каких-либо неожиданностей и ввести в бой тогда, когда это будет необходимо – предусмотрительность никогда не вредит.