Экскалибур - Бернард Корнуэлл

— Ну а Артур? — жадно полюбопытствовала Игрейна. — Он побежал к Гвиневере?

— Я не видел, как они встретились, — отозвался я.

— Да какая разница, что ты видел и чего не видел, — сурово отрезала Игрейна. — Без встречи никак нельзя. — Королева поворошила ножкой груду дописанных пергаментов. — Тебе следовало описать ее, Дерфель.

— Я же сказал, меня при этой встрече не было.

— Да какая разница? Зато получилось бы отличное завершение битвы. Не всем по душе слушать про копья да смертоубийства, знаешь ли. Россказни о том, как сражаются мужчины, быстро надоедают, а разбавишь их любовной историей — и выйдет куда как занимательнее.

Да уж конечно, как только моя повесть попадет в их с Дафиддом руки, битва изрядно приукрасится романтическими небылицами. Порою я жалею, что не пишу по-бриттски, но двое монахов умеют читать, и любой из них может выдать меня Сэнсаму; вот и приходится излагать события на саксонском да уповать, что Игрейна не станет перекраивать историю, когда Дафидд принесет ей перевод. Я-то знаю, чего Игрейне надо: ей надо, чтобы Артур сломя голову помчался к Гвиневере через завалы трупов, и чтобы Гвиневера ждала его с распростертыми объятиями, и чтобы оба слились в экстазе. Возможно, так оно все и случилось, хотя подозреваю, что нет: она была слишком горда, а он слишком робок. Полагаю, при встрече оба разрыдались. Но ни тот ни другая ничего мне не рассказывали, так что лучше не стану я выдумывать небывальщину. Зато вот что я знаю доподлинно: после Минидд Баддона Артур стал счастливым человеком, и счастьем своим он был обязан не только победе над саксами.

— А как же Арганте? — поинтересовалась Игрейна. — Дерфель, ты столько всего выпускаешь!

— До Арганте я еще дойду.

— Но ведь ее отец тоже там был. Разве Энгус не рассердился, что Артур вернулся к Гвиневере?

— Я все расскажу тебе об Арганте — в свой срок, — пообещал я.

— А Лохольт с Амхаром? Про них ты не забыл?

— Эти двое спаслись, — ответил я. — Нашли корабль и переправились на нем через реку. Боюсь, в этой повести мы с ними еще встретимся.

Игрейна попыталась вытянуть из меня новые подробности, но я был тверд: я-де намерен рассказывать историю своими темпами и в должной последовательности. Наконец королева оставила расспросы и нагнулась собрать исписанные пергаменты в кожаный кошель, в котором уносила их назад в Кар. Наклоняться ей было трудно, но от помощи Игрейна отказалась.

— То-то порадуюсь я, когда дитя родится, — вздохнула она. — Грудь саднит, ноги и спина ноют, и ходить я не хожу — ковыляю вперевалку, что гусыня. Брохваэль тоже сыт по горло.

— Мужей всегда раздражает, когда жены беременны, — отозвался я.

— Сами расстарались, — ядовито отметила Игрейна. Она замешкалась, прислушиваясь: Сэнсам орал на брата Льюэллина — да как он-де посмел оставить ведро с молоком в коридоре? Бедняга Льюэллин. Он послушник в нашем монастыре, работает больше всех, а слов похвалы вовеки не слыхивал, а теперь вот из-за дурацкого липового ведерка его приговорили к неделе ежедневных побоев от руки святого Тудвала. Тудвал совсем еще юн, почти ребенок, из него готовят преемника Сэнсама. Весь монастырь живет в страхе перед Тудвалом, один я огражден от худших проявлений его злобности благодаря дружбе с королевой. Сэнсам слишком нуждается в покровительстве ее супруга, чтобы рисковать навлечь на себя неудовольствие Игрейны.

— Нынче утром я видела однорогого оленя, — промолвила Игрейна. — Это дурная примета, Дерфель.

— Мы, христиане, в приметы не верим, — откликнулся я.

— Но я вижу, ты тронул гвоздь в столе.

— Мы не всегда бываем добрыми христианами. Игрейна помолчала.

— Тревожно мне — как-то пройдут роды?

— Все мы за тебя молимся, — заверил я, понимая: ответ мой неутешителен. Но я не только молился в нашей монастырской часовенке, я сделал больше. Я нашел орлиный камень, нацарапал на поверхности ее имя и закопал его под ясенем. Дознайся Сэнсам, что я прибег к древнему заговору, он бы махнул рукой на покровительство Брохваэля и приказал бы святому Тудвалу избивать меня до крови в течение месяца. Впрочем, если бы святой проведал про эту мою повесть об Артуре, он бы поступил точно так же.

А писать я все равно буду, и еще какое-то время оно будет несложно, ибо теперь настают счастливые времена, годы мира. А еще годы подступающей тьмы, да только мы этого не понимали, ибо видели мы лишь солнечный свет, а на тени не обращали внимания. Мы верили, что разогнали мглу и отныне солнце засияет над Британией на веки вечные. Минидд Баддон был Артуровой победой, его величайшим свершением, и, пожалуй, повесть следовало закончить именно здесь. Но Игрейна права: жизнь не дарует нам удобных финалов, и должно мне продолжать рассказ об Артуре, о моем господине, и друге, и спасителе Британии.

Артур сохранил жизнь людям Эллы. Они сложили оружие и стали рабами победителей. Нескольких я приставил помогать копать могилу для моего отца. В мягкой, влажной земле у реки мы вырыли глубокую яму, и положили туда Эллу ногами на север, с мечом в руке, и надели на него нагрудник, прикрыв пробитое сердце, щит положили на живот, а убившее его копье — рядом с телом. Мы засыпали могилу, и я вознес молитву Митре, саксы же молились своему богу Грома.

К вечеру запылали первые погребальные костры. Я помог возложить на груду хвороста тела моих погибших копейщиков, затем предоставил их товарищам песней провожать души умерших в Иной мир, а сам взял коня и поскакал на север сквозь длинные мягкие тени. Направлялся я в деревню, где укрылись наши семьи, и, по мере того как я углублялся в северные холмы, шум поля боя затихал. Потрескивание огня, рыдания женщин, напевные стихи плача и буйный гомон пьяных — все разом смолкло.

Я привез Кайнвин вести о гибели Кунегласа. Пока я рассказывал, она неотрывно глядела на меня и в первый миг ничем не выдала своих чувств. Затем глаза ее наполнились слезами, и Кайнвин набросила на голову капюшон.

— Бедный Пирддил, — проговорила она, разумея Кунегласова сына: теперь он стал королем Повиса. Я поведал Кайнвин, как погиб ее брат, и она удалилась в хижину, где жила с дочерьми. Ей отчаянно хотелось перевязать мне голову — выглядела рана куда страшнее, нежели на самом деле, — но обычай не позволял: Кайнвин и ее дочерям полагалось оплакивать Кунегласа, а это значило, что они затворятся в доме на три дня и три ночи. Им запрещалось выходить на солнечный свет, и мужчинам не было к ним доступа.

К тому времени стемнело. Я мог бы остаться в деревне, но на месте мне не сиделось, и в свете стареющей луны я поскакал обратно на юг. Сперва я отправился в Аква Сулис, думая, что, пожалуй, застану Артура в городе, но обнаружил лишь освещенные факелами последствия резни. Наше ополчение хлынуло в город через развалюху-стену и перебило всех, кто еще оставался внутри, но кошмар закончился, как только в Аква Сулис вошли Тевдриковы войска. Эти христиане вычистили храм Минервы, повыкидывали наружу внутренности трех принесенных в жертву быков (саксы разбросали кровавые ошметки по плитам) и, восстановив святилище, провели благодарственный молебен. Я заслышал их гимны и пошел поискать песен на свой вкус, но мои люди остались в разоренном лагере Кердика, и Аква Сулис был битком набит чужаками. Ни Артура, ни кого-либо из друзей я так и не нашел, вот разве что Кулуха, а тот был мертвецки пьян, так что я поскакал вдоль реки на восток. Сгущались сумерки. В воздухе разливался смрадный запах крови и кишмя кишели призраки, но в отчаянии своем я и духов не побоялся, лишь бы найти какую-никакую компанию. У одного из костров пели Саграморовы воины, но где их предводитель, они не знали, и я поехал дальше, забирая восточнее, туда, где, как я приметил, вкруг костра танцевали люди.