Без права на награду - Ольга Игоревна Елисеева

– Наше вам, – поклонился Чернозубов. – Не серчай, если чего. Всякому своя судьба. Зато ты поешь.

В их нехитрых мозгах намертво спаялись голос и скопчество, мол, Бог посылает за претерпение. Идучи восвояси, донцы долго рядили, согласился бы кто-то отказаться от естества ради дара свыше.

– Их родители продают, – пояснил мужикам Серж. – В Италии песельников, как у нас в Малороссии, даже больше. Бедные семьи за деньги…

– А на что?

– В церковных хорах изображают ангельские голоса.

Казаки неодобрительно загудели. Вот они какие, кафолики! Ну ж, ничего. Польша близко.

– Теперь будет петь для нас, – решил Бенкендорф. – Присоединим к оркестру.

За Тарквинио приглядывали, даже опекали. Лунными вечерами, при дороге, на биваках он выводил для служивых арии. Ему подпевали нестройно и дико. Шурка не раз заставал тенора чиркающим в тетрадку нотные значки.

– Ma belle! – повторял он. – Какая музыка!

* * *

В тот же вечер случилось еще одно событие. Куда менее забавное, чем Тарквинио.

Только вернулись к котелку, в котором, по правде, ничего, кроме пшена, не было, как из лесу выехал изюмский гусар, следовавший в свое расположение, но якобы заплутавший.

В седле перед собой он держал девочку лет шести и раздраженно шарил глазами окрест.

– Здесь наводчица Василиса служит? – хрипло осведомился гусар, после того как отдал честь и отрапортовал как положено.

Василиса крутилась возле телег с харчами и недовольно совалась то в один мешок, то в другой. Бенкендорф остановил ее жестом.

– А чего надо?

– Дак вот, – изюмец почти в отчаянии указал на ребенка. – На дороге подобрал. Ползла к своим. К Смоленску.

На девочке не было ничего, кроме легонького батистового платьица.

– Ты бы ее хоть ментиком прикрыл, – укорил генерал.

– На что? И так дохлая.

– Так чего привез?

– Может, оклемается.

Железная логика.

– Нам только дочери полка не хватает! – сплюнул Серж.

– Не возьмете, я ее сейчас же шарахну головой о дерево, и всех бед, – сообщил гусар.

– Не дам! – завопила Василиса от телеги и с проворством, которого от нее никто не ожидал, очутилась возле командирского костра. – Ваше высокопревосходительство! Ну отдайте мне. Я ее на возу схороню, мешками завалю. Никто не узнает. Что ж ей теперь помирать?

Жалостливый бабы народ, особенно до младенцев.

– Бери, – растерянно согласился Шурка. – Только она, и правда, уже Богу душу отдала.

– Не боитеся. – Василиса отобрала ребенка у гусара, а когда тот поехал, показала ему в спину огромный шиш. – Спирт у вас остался?

Поехало! Вместо того чтобы господа офицеры сами выхлебали, пришлось делиться. Дитя растерли и завернули в шинель – очень правильное решение – пропотеет, там видно будет: жилец – не жилец.

Крошку звали Мари. Она примостилась в обозе и не подавала о себе вестей даже хныканьем. Василиса всякую минуту наведывалась туда. А когда можно, то и сидела рядом. Однажды командир заглянул и был потрясен до глубины души: у Мари сошли помороженная кожа, ногти и даже волосы. Потом потихоньку начали расти новые.

– С ней беда приключилась, – твердила Василиса. – С родителями брела за отступающими. Ночью сидели у костра, тут казаки. Всех побили, она уползла.

Оставалось тайной, как девка поняла бессвязное лепетание по-французски. Самой Василисе казалось, что дитя очень даже просто все объясняет. Бенкендорф распорядился выдать исподнее для лысого ребенка и думать забыл о Мари. Устроили цирк! Немецкий оркестр, кастрат, баба, стреляющая из пушки, еврей-ординарец, у которого везде родственники. Наконец, плешивая девочка.

– Мы могли бы выступать дорогой до Парижа, – ржал Бюхна.

Отряд шел по Смоленщине, преследуя потрепанный корпус Богарне – своих всегдашних противников. Были стычки, бои, отрезанные обозы. И много-много мертвых. Обмороженные, догола раздетые товарищами люди. Еще живых даже не добивали – сами помрут.

Однажды, подавшись по вызову в расположение армии, к самому фельдмаршалу, Бенкендорф у штабной избы узрел картину маслом. Маленький щуплый француз, совершенно без всего, даже босой – сапоги, первая добыча мародеров – но в каске, очень смахивавшей на пожарную, стоял у крыльца и торговал свой необычный головой убор.

– Клиеба, – молил он, показывая две фаланги указательного пальца. Видимо, во столько несчастный ценил медный шлем.

Шурка пригляделся. Несмотря на крайнюю худобу и страшную щетину, француз показался ему знакомым.

– Жубер?

Несчастный оглянулся. У него были безумные глаза в черных обводах грязи.

– Клиеба, – повторил он. И вдруг завопил: – Господин флигель-адъютант! Господин граф! – Через секунду уже никто не мог оторвать его от сапог Бенкендорфа.

– Вставай, вставай, старина, – смущенно потребовал Шурка. – Пойдем. Это мой пленный, – объяснял он окружавшим офицерам. Хотя никто не спрашивал: бери, сколько хочешь.

В штабе генерал-майора ждал сюрприз: отбитый у французов Винценгероде. Похудевший, но бодрый и поддерживаемый Львом. Заберите и распишитесь. А Бенкендорф-то уже наладился командовать Летучим корпусом, и неплохо получалось.

В обратный путь тронулись с расспросами, хохотом и живописными подробностями. Голый Жубер, так и не сумевший никому всучить свою каску, сел на заводную лошадь и под неодобрительные взгляды окружающих добрался-таки до расположения русского авангарда.

Стояли в Борисове. Бенкендорф велел ему идти в баню, пожаловал пехотную шинель. Нашлись портки и рубашка. После чего девка Василиса накормила артиллериста кашей. Говорить с ним сейчас не имело смысла. Все воображение пленного занимала еда. Все равно какая. И все равно сколько. Лишь бы жевать.

Он поведал Шурке, что потерял семью, сдуру выписанную из Тулузы. На стоянке нахлынул новый армейский корпус, отступавший через их расположение и, как в водовороте, утянувший за собой часть людей.

– Может, еще найдешь, – попытался утешить Бенкендорф.

Жубер дико зыркнул на него и ничего не сказал. Было видно, что он не верил в благополучный исход.

– А та дама, помните… – промолвил капитан. – Ну что бежала с вами… Вы женились?

Шурка покачал головой. Как бы горько ему ни было, он чувствовал, что будет лучше отвлечь старого приятеля от личных несчастий картиной чужих. Сидя за огарком свечи в бане, откуда еще не ушло тепло, Бенкендорф рассказал Жуберу сказку о великой актрисе и дураке-адъютанте, вздумавшем, будто в жизни могут любить как на сцене.

– Да-а, – протянул капитан, когда его спаситель закончил повесть. – Чего только не бывает. А все-таки славно мы ее тогда утащили! – Его полопавшиеся от мороза лиловые губы тронула тень улыбки. – И зачем только император подался в ваши снега?