Дмитрий Донской - Наталья Павлищева

Подумал и сам себе ужаснулся: да что ж это он, ополоумел совсем?! На Москву ордынцев кличет?! Вот до чего дружба с сурожанином довела, врагом своему отчему дому стал! Но другого не дано, не поддержит Михаила Тверского Мамай, тот сам с Дмитрием не справится. Куда ни кинь, всюду клин, и вышибать его нечем. Потому и скрипел ночами Иван Вельяминов, исходя злостью на Дмитрия Московского, на сурожанина Некомата, на Мамая и заодно на самого себя.

К лежащему на своем низком ложе Вельяминову ползком подобрался Никита, зашептал совсем в ухо, чтоб даже случаем кто не услышал:

— Иван Васильич, слышь? Некоматка к Мамаю давеча отправился. Один, без тебя. К чему бы? Он, тать поганый, и оболгать может…

Вельяминов чуть повернул голову:

— Когда?

— Да вот только что…

— А ты откуда знаешь, что к Мамаю?

— Случайно слышал, он своему стремянному говорил, что вернется быстро.

Что это? Почему Некомат вдруг решил сам с Мамаем разговор вести? Но додумать не успел, Никита снова забормотал в ухо. Иван поморщился:

— Не части, не разберу ничего.

— Я говорю, Мамаевы ушкуйников словили. Говорят, голову главного в мешке привезли. Может, потому?

— Откуда ты знаешь?

— Слышал давеча.

Это хорошо, что Никита уже понимает ордынцев, но хитрый малый делает вид, что не знает ни слова, оттого его мало остерегаются, и Некомат тоже. Получается, пройдоха Никита умудрился обмануть самого сурожского купца? Молодец парень! Но мысли Ивана Васильевича вернулись к известию. Ушкуйники страшно досаждали всем, от своего Новгорода раз за разом доходили до самого Сарая, разоряя все на своем пути. Причем им неважно, чьи земли и дома грабить, иногда русским доставалось больше ордынцев или тех же булгар. Московский князь то ли не хотел, то ли не мог справиться с грабителями, в ответ ходил на новгородские земли, брал с них дань за обиду, но не больше. Если Мамаевым удалось изничтожить новгородских вольников и без Москвы, то этим надо воспользоваться.

Ордынский темник сердится легко, надо лишний раз напомнить, что его волю разобраться с ушкуйниками князь Дмитрий не исполнил. Только как это сделать, чтобы не выглядеть при том мелким пакостником, жалующимся на бывшего хозяина? Мамай не любит лжецов и жалобщиков. Тебя обидели? Пойди и убей! Как бы самому не пострадать…

Пока Иван Вельяминов раздумывал, как бы половчей подкатиться к Мамаю с напоминанием о непокорности князя Дмитрия, вернулся Некомат. Но заходить в шатер к боярину не стал, передал, что важную весть привез и ждет его в своем шатре. Никита заметил, как заходили от злости желваки на лице у Ивана. И то, совсем обнаглел Некоматка, московскому тысяцкому велит к себе идти! Хотя какой он тысяцкий и какой московский? Москва она вон где, и должности такой больше нет…

Вельяминов не пошел, наоборот, сам собрался к Мамаю. Велел дать одеться получше, перебрал перстни из оставшихся в изрядно опустевшем ларце, и отправился. Никите было велено оставаться на месте, а если придет купец, сказать, что его весть боярина дома не застала, мол, с утра еще где-то ездит. Никита подумал, что этим Некомата не обмануть, он хорошо знает, где и когда бывает московский боярин, здесь любой русский всегда на виду. Подумал, но ничего не сказал, не хотелось получать зуботычину.

Стоило уехать Вельяминову, как в его шатер явился сам сурожский купец. Деланно подивился тому, что Иван Васильевич его не дождался, а на вопрос Герасима, духовника Вельяминова, спокойно и даже чуть горделиво ответил, что Мамай дал долгожданный ярлык Михаилу Тверскому. Никиту такое известие сильно ободрило, неужто домой?!

Оказалось, рано обрадовался, ярлык князю повезет Некомат, а Иван Вельяминов остается у Мамая вроде как почетным гостем. «Представителем тверского князя»… У Никиты заныло под ложечкой, такое представительство вполне могло закончиться перерезанным горлом, причем не только самого боярина, но и его слуг. Или слуг могли не резать, а просто продать на невольничьем рынке, как скотину, и еще неизвестно, что хуже.

Вельяминов вернулся от Мамая хмурый больше некуда, зло бросил снятый широкий пояс, не снимая сапог, повалился на ложе. Лежал, закинув руки за голову и уставившись в верх шатра. Никита немного подождал, понимая, что пока не стоит лезть ни с расспросами, ни с просьбой, которую задумал. Потом все же осторожно подошел, взялся за сапог. Боярин ногой не пнул, и то хорошо. Снимая второй сапог, Никита неожиданно даже для самого себя вдруг попросил:

— Иван Васильич, отпусти ты меня Христа ради домой, а?

Тот зло повел глазом:

— К Некомату переметнулся?!

— Не, вот те крест! — быстро и широко перекрестился Никита. — Не могу я тута больше! Обрыдло все их ордынское, едва держусь…

— А я могу?!

Никите очень хотелось сказать, что сам явился, никто не звал, но смолчал, понимая, что будет еще хуже. Снова запросил:

— Отпусти, Иван Васильич. Не то я сдуру сболтну чего, ты пострадать можешь…

Сказал неожиданно. Вельяминов изумленно вытаращил на него глаза, посмотрел и вдруг расхохотался:

— Если под плаху подвести можешь, так лучше езжай!

И вдруг стал серьезен, наклонился близко к уху, почти зашептал:

— Только слово передашь кому скажу… И тайно, чтоб Некоматка не догадался.

Сказал «Некоматка», как звал купца сам Никита. Парень живо и согласно кивнул.

— Купцу скажешь, что опротивело тебе здесь все, жить больше не можешь, животом маешься…

Никита снова закивал, в том и обмана не было, действительно опротивело, действительно животом от их кумыса, а больше того от вони несусветной маялся. Непривычно было русскому парню без конца конину да баранину жрать и кумысом запивать. Хлебушка хотелось, хоть плачь.

— А чего Мамайка сказал?

— Ты осторожней, не дома еще! — осадил его боярин, но все же ответил: — Голову Прокопа, что над ушкуйниками ходил, показал. Ему отрубленную привезли, чтоб не сомневался, что убит новгородский вольник. — И вдруг шепотом хмыкнул: — А хорошо новгородская вольница ордынцев пощипала, много страху нагнали!

— И чего теперь?

— Не ведаю!.. — вздохнул Вельяминов. — Обрыдло и мне все, хоть волком вой. Лежу на подушках, время попусту трачу…

Но больше ничего не сказал, видно, решил, что и так много позволил вольного при Никите. Тот не обиделся, и так ясно, что тошно боярину. Но Никиту теперь занимала одна мысль — когда домой?

А Некомат не торопился, что-то там у него не доделано было. Никита злился:

— И чего тянет?!

Наконец сурожский купец собрался уезжать. За день до этого Никита оказался свидетелем странного разговора между своим хозяином и сурожским купцом. Причем начал его Вельяминов и почему-то не стал гнать Никиту вон, как делал это обычно, только зыркнул на него, чтоб сидел тихо в самом углу.