Потерявшая имя - Анатолий Ковалев

— Буду вам весьма обязан, дружочек, — чуть ли не проронил слезу губернатор. На самом деле ему хотелось поскорее спровадить эту парочку голубков. От опытного взора бывшего царедворца не укрылось взаимное расположение друг к другу молодых людей, а Федор Васильевич был весьма заинтересован в том, чтобы приблизить к себе остзейского барончика. Приблизить, но и только. Худородность фон Бенкендорфа не оставляла тому никаких шансов на успех, несмотря на то что сам Ростопчин, хоть и хвастал перед всеми своим происхождением от татарских ханов, графом стал совсем недавно, от щедрот императора Павла.

В зимнем саду Познякова они выбрали укромное местечко в тени померанцевого дерева. Где-то совсем близко оглушительно заливался соловей. Поговаривали, что Позняков привез из Малороссии хохлатого мужика, который изумительно подражал пению птиц. Он прятал его в зарослях сада, и тот зарабатывал себе на водку томными трелями. Александр, нежно поддерживая свою спутницу за округлый обнаженный локоть, усадил ее на свободной скамейке.

— Мы не опоздаем ко второму акту? — спросила слегка смущенная Наташа.

— А хоть и опоздаем, не велика беда, — улыбнулся Александр. — Я перескажу вам все в лицах.

— Вы? — рассмеялась девушка. — Забавно было бы послушать, как генерал поет арии!

— Ну, предположим, петь я не мастер, но разыгрывать пьесы в домашнем театре приходилось.

— Мы с Соней в детстве тоже любили представлять спектакли! — с восторгом откликнулась Натали. Ей было хорошо и уютно с этим человеком, она не замечала холодности его стального взгляда. — Можете себе вообразить, мы решили своими силами разыграть сказку из «Тысячи и одной ночи». Я была Аладдином, а Софьюшка — принцессой Будур. Джинна играл наш пятилетний кузен, и когда он вылезал из лампы, мы, изображая дым, чуть не подожгли его и весь дом в придачу! Папенька смеялся до слез, до того, что пружины у кресла не выдержали, и он провалился внутрь, задрав кверху ноги. Тут и представлению нашему конец!

Бенкендорф улыбнулся, представив неистового губернатора, застрявшего в провалившемся кресле. Он собрался было в свою очередь рассказать забавный случай из детства, по опыту зная, что такие совместные воспоминания необыкновенно сближают, но его прервали. Среди пальм и лиан внезапно появился грузный старик в бархатном розовом камзоле, с длинными кружевными манжетами и в желтых шелковых чулках. На старике был надет высокий парик в белоснежных буклях, из-под которых обильно струился пот, размывая толстый слой румян на дряблых, отвисших щеках. Этот музейный экспонат славных екатерининских времен держал крохотный колокольчик и, тихонько позвякивая им, деликатно произносил нараспев: «Гас-па-да-а! Па-пра-шу-у!» Гуляющие парочки начали покидать зимний сад.

— Наталья Федоровна, — Александр неожиданно схватил девушку за руку и, встав перед ней на одно колено, посмотрел прямо в глаза, — по долгу службы я не смогу часто бывать в вашем доме, но знайте, мне будет слишком тяжело не видеть вас каждый день! Умоляю, назначьте место и час, когда мы сможем встречаться вне вашего дома…

Она никогда бы не подумала, что эти холодные глаза способны испепелять! Наташа смутилась, однако на помощь ей пришло строгое материнское воспитание. Мгновенно совладав с собой, девушка осторожно вынула руку из ладоней коленопреклоненного офицера и, встав со скамьи, сказала, как будто ничего не слышала:

— Пойдемте! Кажется, уже начинается…

Александр ждал совсем других слов, потому что видел, какое удовольствие доставило ей его горячее признание. Небесно-голубые глаза Наташи определенно выразили восторг перед его страстным порывом и покорной коленопреклоненной позой. «Впрочем, — саркастически заметил он про себя, — женщина способна радоваться даже той победе, плодами которой она не собирается воспользоваться!»

Путь до губернаторской ложи молодые люди проделали молча, каждый на свой лад обдумывая произошедшее. Александр уже ничего не ждал, но, перед тем как расстаться, Наталья, отведя взор в сторону, внезапно шепнула:

— Я бываю почти каждый день на Кузнецком, пополудни или около того…

Бенкендорф решил не дожидаться окончания спектакля и уехал сразу после второго акта, поблагодарив друзей за приглашение и отказавшись отужинать с ними в трактире. Он должен был еще успеть допросить важного свидетеля по делу Верещагина. Допрос этот мог доказать, что именно губернатор призывал чернь к расправе. Обер-полицмейстер Ивашкин и другие полицейские чины всячески это отрицали, утверждая, что пьяные горожане «в безумном порыве» сами отняли у драгун изменника и тут же расправились с ним. Два унтер-офицера, вахмистр и драгунский капитан, сопровождавшие Верещагина на казнь, давали столь противоречивые показания, что создавалось впечатление, будто в тот день они были сильно пьяны. Он их допрашивал еще в октябре и остался ни с чем, но имелись и другие свидетели. Бенкендорф скрыл от графа, что именно на их поиски император и послал его в Москву. Его Величество готов был простить Ростопчину все, вплоть до ограбления магазина Обер-Шальме, но призывать чернь на расправу даже с государственным преступником считал поступком низким, уместным лишь в диком средневековье, а не в цивилизованном, европейском государстве, над коим он был поставлен властью Божьей. «Запомните, Бенкендорф, — сказал ему всемилостивейший монарх на прощание, — мне нужно не менее десяти свидетелей, которые могут дать показания в письменном виде…» — «… Чтобы не смогли отказаться от них потом», — пояснил мысль государеву граф Алексей Андреевич. При этом Аракчеев послал новоиспеченному генералу елейную улыбку, которая не сулила ничего хорошего при неудачном исходе дела.

Добыть такое количество показаний против губернатора оказалось непросто, несмотря на то что весь город ненавидел Ростопчина. И дело было даже не в самом губернаторе, который давно уже готов сложить полномочия, а в главном полицмейстере столицы. Ивашкин прекрасно понимал, что при смене начальства он вряд ли удержится на своем посту, и никак не желал с этим мириться. Кроме того, невыносимая атмосфера беззакония и доносительства, созданная губернатором и главным полицмейстером в августе двенадцатого года, во время охоты за франкмасонами, до сих пор держала многих людей в страхе.

Осенью, когда Александр был военным комендантом, его рапорт в отношении дела Верещагина основывался также на свидетельствах купца Абросимова и коллежского асессора Лужина. Они твердо заявляли, что Ростопчин сам призывал толпу расправиться с изменником. Вчера он узнал, что два дня назад купец Абросимов был найден утопленным в колодце. Осталось гадать, случайно ли совершено это злодейство? Не связано ли оно с его миссией? Что касается коллежского асессора, то Бенкендорф отправил ему с утра записку и назначил встречу поздно вечером в небольшом ресторанчике в Большом Трехсвятительском переулке, неподалеку от своей нынешней квартиры.

Сперва Александр заехал домой переодеться в статское платье — генеральские погоны слишком привлекали внимание, а потом решил прогуляться до ресторана пешком. Несмотря на крепчавший мороз, он шел не торопясь и тихонько напевал на память арии из третьего акта «Холостяков». При этом он представлял, как Натали сейчас слушает оперу и думает о нем. Александр ни на секунду не сомневался в ее чувствах, девушку выдавали чистые, детские глаза, которые еще не научились лгать. С каким упоением, с какой нежностью он будет целовать эти глаза! Каким первым, робким поцелуем наградит его Натали… Однако любовные грезы мигом рассеялись, едва он вспомнил о губернаторе и о своей теперешней миссии. «Это в высшей степени неприлично, — заговорил в нем голос разума, чрезвычайно похожий на голос его отца, — составлять на Ростопчина рапорт, а за его спиной крутить амуры с дочкой!» Но голос сердца пламенно возражал: «Все равно! Завтра в полдень непременно буду на Кузнецком!»