Предсказание - Александр Дюма

— Значит, таково твое мнение?

— Не только мое, но и, должно быть, всех на свете, за исключением господина де Жуэнвиля… Я полагаю, король, к счастью, не спрашивал у него совета, а поскольку вполне возможно, что он ничего не знает о чести, какую король оказал его невесте…

— Вот тут-то ты ошибаешься, Луи, — возразил король, — дело в том, что он об этом знает.

— Ваше величество хочет сказать, что он о чем-то подозревает?

— Я же говорю тебе, что он все знает.

— О! Это невозможно…

— Но я же говорю тебе, что это так!

— Но, государь, это невероятно!

— И все же приходится верить… Однако, — продолжал король, нахмурив брови, — я бы не придавал этому факту особого значения, если бы за ним не последовали события особой важности, вызвавшие бурную сцену между мной и матерью, о чем я уже упомянул в нескольких словах.

— Но что такое важное могло произойти, государь? Я надеюсь, что ваше величество соблаговолит посвятить меня в смысл подобной загадки, — простодушно произнес принц де Конде, лучше кого бы то ни было знавший истинный ее смысл.

И тут король жалобным голосом стал рассказывать о происшедшей между ним и матерью бурной сцене, и время от времени голос его обретал жесткие нотки.

Принц слушал с глубоким вниманием.

И как только Франциск кончил, он проговорил:

— Все это хорошо, так что, государь, как мне кажется, вы удачно вышли из создавшегося положения и на сей раз избавились от опеки.

Король поглядел на принца и взял его под руку.

— Да, мой кузен, — продолжал он, — я удачно вышел из создавшегося положения: пока королева-мать была со мной, мне, по крайней мере, казалось, что я радуюсь, как невольник, разбивший свои цепи, и это придавало мне силы. И королева ушла, будучи уверена в серьезности моего бунта. Но, как только за ней затворилась дверь, как только я остался один — поймите, я обязан быть откровенен с вами, — так вот, тогда все мускулы моего тела, все фибры моей души стали вялыми, и если бы вы не пришли, мой кузен, то думаю, что я, как это было не раз, отправился бы к ней, бросился в ноги и попросил прощения.

— О, берегитесь этого, государь! — воскликнул Конде. — Тогда вы пропали!

— Я хорошо это знаю, — произнес король, еще крепче вцепившись в руку Конде, как потерпевший кораблекрушение хватается за плывущий мимо обломок, ожидая от него спасения.

— Но, в конце концов, чтобы напугать вас до такой степени, королева-мать, должно быть, угрожала вам каким-то великим несчастьем, какой-то невообразимой опасностью?

— Она угрожала гражданской войной.

— А-а!.. И где же ее величество видит гражданскую войну?

— Да там же, где вы сами ее только что видели, мой кузен. Партия гугенотов могущественна, однако их враг, господин де Гиз, тоже могуществен. Так вот, моя мать, которая видит все только глазами Гизов, которая управляет королевством только руками Гизов, которая женила меня на родственнице господ де Гизов, — так вот, моя мать угрожала мне гневом господ де Гизов и, что еще хуже, их нежеланием быть на моей стороне.

— А что бы случилось в результате этого, государь?

— Еретики стали бы хозяевами королевства.

— А вы что на это ответили, государь?

— Ничего, Луи. Что я мог на это ответить?

— О, многое, государь. Король пожал плечами.

— В частности, одно, — продолжал принц.

— Но что же?

— А то, что есть средство помешать еретикам стать хозяевами королевства.

— И в чем заключается это средство?

— Самому встать во главе еретиков, государь. Юный король на миг задумался и нахмурил брови.

— Да, — согласился он, — эта идея превосходна, мой кузен, это игра на изменении соотношения сил, в чем так преуспела моя матушка Екатерина. Но ведь протестантская партия меня ненавидит…

— С какой стати ей ненавидеть вас лично, государь? Ведь известно, что вплоть до нынешнего момента вы были всего лишь орудием в руках собственной матери.

— Орудием! Орудием! — повторял Франциск.

— Вот видите, вы и сами это признаете, государь… Но гугенотская партия никогда не выступала против короля: она ненавидит королеву-мать, вот и все.

— Я ее тоже ненавижу, — пробормотал король. Принц услышал эти слова, хотя они были произнесены очень тихо.

— Итак, государь? — спросил он. Король бросил взгляд на кузена.

— Если этот план представляется вам хорошим, то почему бы не попробовать?

— У них нет ко мне доверия, Луи; им надо будет дать залог… а какой залог дать им?

— Вы правы, государь; но ситуация для этого подходящая. Именно сейчас вы в силах дать им залог, причем поистине достойный короля: даровать человеку жизнь…

— Не понимаю, — проговорил король.

— Вы можете помиловать советника Дюбура.

— Мой кузен, — побледнев, произнес король, — вот здесь только что моя мать говорила о нем и заявила: «Нужно, чтобы он был мертв!»

— Ну а вы, государь, теперь скажете: «Нужно, чтобы он был жив!»

— О, помиловать Анн Дюбура! — пробормотал молодой человек, озираясь вокруг, точно его пугала сама мысль о том, что он способен кого-то помиловать.

— Вот именно, государь, помиловать Анн Дюбура. Что вас удивляет?

— Да, конечно, ничего, мой кузен.

— Разве это не ваше право?

— Да, знаю, таково право короля.

— А разве вы не король?

— По крайней мере, я им еще не был.

— Что ж, государь, так вы с честью вступите в исполнение королевских обязанностей, взойдете на трон по богато убранным ступеням.

— Но ведь советник Анн Дюбур…

— Он один из наиболее достойных людей вашего королевства, государь. Спросите у господина Л'Опиталя — он е ним знаком.

— Я, по правде говоря, знаю, что это честный человек.

— Ах, государь, того, что вы сказали, уже довольно.

— Довольно?

— Да: король не может позволить казнить человека, если сам считает его честным.

— Но он опасен!

— Честный человек никогда не может быть опасен.

— Но его ненавидят господа де Гизы!

— А!

— Но его ненавидит моя мать!

— Тем более важно, государь, чтобы начать бунт против господ де Гизов и против королевы-матери помилованием советника Дюбура.

— Мой кузен!