Медный гусь - Евгений Немец

Толмач легко увернулся от выпада, а встречный удар тесака пришелся воину-«кунице» в плечо. Рука у вогула обвисла плетью. Он выронил нож, но попытался поднять его другой рукой. Рожин не дал ему такую возможность — последний удар пришелся вогулу в шею.

Толмач вытер со лба пот, оглянулся на пресвитера. И обмер.

— Тум-м-м!.. тум-м-м!.. тум-м-м-тум-м-м-тум-м-м-тум-м-м!..

До Медного гуся отцу Никону оставалось шагов десять. Все в его позе священника говорило о том, что он движется, устремившись к болвану. Но движения не было. Отец Никон застыл, окаменел, только черные ленты изорванной рясы плясали вокруг его ног, словно ряса, как ворона, распустила крылья и играла перьями. По Медному гусю все так же бежали языки пламени, а на лице Агираша мелькали-перемешивались гримасы боли и наслаждения, счастья и ужаса, будто это и не лицо старика было, а ведьмовской котел, в котором кипели все человеческие чувства сразу. Рожин, ощущая, как в груди расползается холод страха, упал на колени и перекрестился.

— Здравствуй, шаман-роша, — сказал Агираш пресвитеру.

Капище исчезло, от костра не осталось и уголька, тайга вокруг осыпалась прахом и превратилась в воду, сотворив из поляны остров. Отец Никон, держась одной рукой за крест, а другой за посох, стоял перед старым вогулом, а рядом, раскинув крылья, переминался с лапы на лапу Гусь. Птица была живой, с красным клювом и лапами, белой грудиной, палево-серыми крыльями и черными внимательными глазами. Пресвитеру пришлось приложить усилие, чтобы оторвать от Гуся взгляд и перевести его на шамана.

Агираш больше не прыгал, бубна в его руках не было, а глаза вернули человеческий цвет. Они оказались коричнево-зеленые, как обские воды, и в них отец Никон видел свое отражение, отчего-то перевернутое. Шаман стоял в двух метрах от незваного гостя и спокойно его рассматривал. На плече старого вогула по-прежнему сидел пушистый зверек, и его смоляные капельки глаз тоже неотрывно следили за пришельцем.

— Зачем пришел, шаман-роша? — спросил Агираш, выказывая недюжинные знания русского языка, но при этом губы его не шевелились. — Богов наших хочешь сгубить? А силушки хватит?

— Боги ваши — ипостаси диавола, место им в аду! — взревел отец Никон.

— Место наших богов там, где они с начала времен были. Торум на небе, Ас-ики в реке, Калтащ на земле, Куль-отыр под землей, и только Мир-сусне-хум, которому все стихии доступны, меж ними связь держит, — спокойно ответил шаман, по-прежнему не открывая рта. — А где твой ад, я не знаю.

— Ад там, где грешные души веками в котлах с кипящей смолой варятся!

— Я много где был, но такого места не видел. Мясо можно варить, кости можно варить, но душу в котел не засунешь. Это вы, русские, ад придумали и с собой его сюда принесли. Стало быть, где-то в вас самих он и сокрыт.

— В аду не бывал, говоришь? Сейчас побываешь! — воинственно заверил вогула пресвитер. — Вот я из тебя дух выбью, так прямиком в ад и отправишься!

Агираш укоризненно покачал головой, ответил:

— Ты пришел на нашу землю, потоптал наши святилища, порубил божьи деревья, меня погубить хочешь. Что сделал тебе мой народ, шаман-роша? Откуда в тебе столько лютости?

— Когда народ твой крещение примет, в Иисуса уверует, болванов отвергнет, тогда и я к ним любовью проникнусь! Иначе души свои вам не спасти!

— А от чего надо душу спасать? От ада? Так ведь не было бы вас, не было бы и вашего ада. Нет у нас надобности в спасенье души. Ежели вогул или остяк в мире с богами и родней живет, его душа после смерти в новом человеке возродится. А ежели он при жизни лихо творил, то новой жизни ему не видать. Этого человеку как раз впору. Желать большего — значит посягать на то, что человеку богами не отмерялось. Были отыры, которые богам вызов бросали. Все они прахом стали. Или менквами.

— Сие ересь балвохвальская! — взъярился отец Никон.

— Сие истина наша, — спокойно ответил Агираш.

— Истина одна, и она — Господь всемогущий!

— А в чем его всемогущество, шаман-роша? Ты хочешь, чтобы мы своих богов отвергли, а твоего приняли. Так где же твой бог? В чем его сила?

— Того, кто к Нему приходит и веру православную сердцем принимает, Господь благодатью одаряет! От бед и несчастий бережет!

— Благодать у нас и без вашего бога имеется. Она в мире с землей, рекой и небом, в радости к человеку, зверю и птице, к деревьям и цветущим травам. А от бед человеку самому себя защищать надобно. Вертопрашным боги помогать не станут.

— Да что ты можешь знать о силе Господа нашего?! — возмущение пресвитера кипело и клокотало. — Ты — темный шайтанщик! Вокруг оглянись! От Тобольска до Березова православные церкви стоят! В Демьяновском, в Самаровском, в деревеньках малых! А в Кодском городке, там, где раньше остяцкие князья при себе таких, как ты, держали, Троицкий монастырь корни пустил, так что никакие бесы его оттуда не выкорчуют, а при нем церковь Благовещения Пресвятой Богородицы! Время пройдет, от болванов твоих следа не останется, всюду по Югре православные службы справляться будут, да колокола звенеть, славя Иисуса Христа!..

— Время пройдет, говоришь? — перебил пресвитера Агираш. — Я покажу тебе, шаман-роша, что время с твоими крестами сделает. Готов узреть великое грядущее твоего бога?

Отец Никон осекся, растерялся. Он не понял, что собирался показать ему старый вогул, но Агираш и не ждал от пресвитера разрешения. Шаман взмахнул руками, и Гусь тут же расправил крылья, взмыл в небо, а горностай с плеча старика спрыгнул и метнулся к берегу, туда, где остров кончался и начиналась бескрайняя водная хлябь. Достигнув границы суши с водой, горностай не остановился, а побежал дальше, прямо по воде, как по сухому. Но зверек не отдалялся от берега, вместо этого вода неслась-стелилась ему под лапы, словно он крутил под собой землю, как барабан. Звуки смолкли, остров погрузился в тишину, как в воду.

На горизонте появилась черно-зеленая полоска тайги. Она быстро приближалась, и вот уже распалась на два монолита, обтекая клочок суши, словно остров рассекал тайгу, как наточенный нож сукно. Показался зигзаг Кевавыта, и пресвитер понял, что горностай отматывает путь тобольчан назад, через все пройденные ими городки и деревни. Но там, где на вершине Каменного мыса должны были стоять остяцкие юрты, священник разглядел несколько покосившихся срубов, у которых суетились светловолосые бабы в сарафанах и бородатые мужики в льняных рубахах. «Русские, — удивился отец Никон, — не остяки».

Избы пронеслись мимо, справа тускло блеснула Обь. А следом снова надвигался лес, обтекая остров по левую руку. Мелькали желтые песчаные пятна по высокому берегу; возвышались и опадали, как волны, покрытые лесом холмы. А потом у пристани Кодского городка пресвитер увидел странное судно. Оно было полностью сделано из железа и имело размеры дюжины промысловых барж. Два огромных водобойных колеса подле каждого из бортов медленно вращались, лениво выгребая из реки воду, но ни гребцов, ни коней, которые могли бы привести колеса в движение, пресвитер не видел. Огромная труба речного монстра пыхтела густым дымом, будто это не судно, а рудоплавильная печь. И еще на мачте трепыхало знамя цвета крови, словно факел пылал.