Кладоискатель и доспехи нацистов - Юрий Гаврюченков

— Да знаю я, знаю, — пробурчал Аким, вешая на дерево шпалер. — Ты лучше скажи, чем будешь нас потчевать. Это я к тому: что за продуктас доставать?

— Супом, — ответил я.

— Из семи этих самых?..

— Не обязательно, — прикинул я ассортимент пищевых запасов, — сварганим полноценный обед.

Наполнили из индейского колодца казанок и повесили над костром. Помню, когда начинали копать оружие, воду всегда брали с собой, считая, что здешняя слишком грязная. Однажды поволокли в лес армейский тридцатилитровый бачок, тяжелый, как смертный грех. Дураки. Впрочем, молодо-зелено. Потом уже, когда подросли, плюнули на санитарные предрассудки. Таскать на ремне по четыре фляги было невыносимо. Мы стали рыть ямы и вычерпывать из них водицу. Кипятили. Пили. Никто не умер.

Другой бедой являлись продукты. Они были тяжелые и быстро кончались. Взрослея, мы наглели и умнели. Стали лазать по дачам, придя к выводу, что носить на горбу провиант слишком обременительно, когда его можно украсть. В окрестных садоводствах трофейщиков не любили, могли запросто рыло начистить.

Разумеется, сейчас, став людьми солидными, мы не могли позволить себе заниматься ненужными глупостями и взяли в лес изрядный запас жрачки. Правда, я подозревал, что ее надолго не хватит. Сие не особенно расстраивало. Станет скучно — вернемся на базу, мы ведь развлекаться приехали.

Когда закипела вода, я заправил суп. Мы присели на бревно. Аким с наслаждением вытянул ноги, запеленутые в холщовые обмотки, совсем недавно такие чистые, а сейчас измазюканные болотной слякотью.

— Как ты считаешь, — мне было интересно узнать мнение человека, у которого имелся свой взгляд па войну, — если бы немцы отодвинули красных за Уральский хребет, что было бы с европейской частью России?

— Был бы порядок, — ответил Акимов. — Никакого бардака бы не было. А ты как думаешь?

— Немцы очень деловой народ, — нейтрально высказался я.

— Нормальный народ, — заявил Аким. — Моя бабка оккупацию в деревне пережила. Она рассказывала, что немцы, когда пришли, никаких зверств не учиняли. Глупости все это, что они грабили, села разоряли, — пропаганда. На самом деле все по-другому было. Заходят, допустим, в дом. Здравствуйте, говорят, нам нужны сальо, курка, млеко, можем обменять на керосин, тряпки или еще какую-нибудь шнягу. Если отказывали им, шли дальше. Никакого террора не было. А вот когда набегали партизаны, тогда крестьянам были вилы! Наши, родные, выметали все подчистую. Обязательно старосту повесят, пристрелят кого-нибудь сгоряча. Разбойничали страшно. В деревнях их боялись. А при немцах всегда был порядок. Людям ведь спокойствие нужно. Им же по хрену, чья власть, главное, чтобы жить давали.

— Про партизан доводилось слышать немало разного, — сказал я. — Наверное, немцы их не зря вешали.

— Должно быть, имелся у них резон, — рассудил Акимов. — Просто так, думаю, вздергивать никого не стали бы. Видел я кинохронику; вешают кого-то, но за какую вину — не написано. Может быть, это злостный уголовник, которого по закону военного времени казнить полагается. До тюрьмы-то его надо везти, а в дороге кормить и охранять, что в прифронтовой полосе дело весьма затруднительное. А партизанов бандитами считали. Правильно, по-моему. Это ведь только в книжках пишут про благородные устремления, а если он на деле поезд под откос пустил, чтобы с товарищами помародерничать, кто он после этого? Бандит, я думаю. Так?

— Логично, — согласился я.

— Правды о войне сейчас никто не знает, — понесло на философствование Акима, — да и какая она, правда-то? Правда — вещь некрасивая. А мы ведь народ-победитель, основная задача которого подрастающее поколение в соответствующем духе выпестовать. Вот и сочиняли баснописцы всякую ересь. Партизаны, подпольный обком, пионеры-герои. Ты взгляни на подвиги этих пионерчиков: один сорок человек отравил, другой сжег чего-то, хороши детки! Ту же Зою Космодемьянскую взять. Поперлась, дура, спьяну сарай поджигать. Ее сами крестьяне и захватили. Отфакали и сдали немцам. Правильно сделали, по-моему. Вот ты как поступил бы, если б вознамерились спалить твой сарай?

— Рыло бы начистил, — честно признался я.

— Не всегда эффективно, особенно когда имеешь дело с пьяной дурой, — возразил Акимов. — Тем более селяне, как люди законопослушные, сдали преступника представителям власти. В милицию по-нынешнему. А что еще с ней, шалавой, делать? Бока ей намнешь, отпустишь, а она со злости вернется и сожжет тебя всего дотла. А представляешь, у тебя дом сгорит, да еще зимой? Я сам в деревне мало жил, но могу себе представить такое бедствие. За дело ее повесили, вот что. Потом уже комиссары историю приукрасили.

— Это называется героизацией, — сказал я.

— Возможно, — кивнул Аким. — Вижу, ты понимаешь. Я был бы не против, если б Гитлер Россию завоевал. Сталина бы повесили, пидораса усатого. Моего прадеда по батиной линии в тридцать восьмом году расстреляли, а родню, по мамкиной, еще в двадцатых при коллективизации вырезали. Продобоз с отрядом чона приехал и полсела, говорят, просто в расход пустили. Знаешь про чоны?

— Части особого назначения? — с этой гранью Новой истории я был знаком весьма слабо. — Что-то проходили в университете, да все больше мимо. Я специалист по ранним эпохам.

— Знаешь, из кого они комплектовались?

— Из энтузиастов, комсомольцев-добровольцев? — предположил я.

— И еще по возрастному признаку, — щеки Акима окаменели. — Добровольцев безнаказанно пограбить да пострелять до черта в те времена было, но в Красную Армию брали только после шестнадцати. А в четырнадцать можно было только в чон вступить, если ты комсомолец. Вот кто тогда крестьян резал — убийцы по четырнадцать-пятнадцать лет. Детки сопливые, юные герои!

— Маленькие детки — маленькие бедки, — вздохнул я. — А потом герои подросли и наступил тридцать седьмой год.

— Красные людей как семечки лузгали. Батя у меня на Сталина злой, и я вместе с ним тоже. Может быть, мы сейчас лучше бы жили, если б Адольф к власти пришел. Немцы бы нас не поработили. Все эти колонисты, кто на захваченные территории приехал, просто растворились бы среди русских лет за сорок-пятьдесят. Как это называется, я забыл?

— Ассимиляция, — задумчиво подсказал я. — Ты прав, народ нельзя победить. Народ можно только полностью уничтожить. В противном случае произойдет естественный процесс поглощения. В России всегда жили обрусевшие немцы и множество представителей иных народов, культура которых плавно смешивалась с исконной. Уничтожать же русских фашисты не собирались — это признают сами большевики. Звучит абсурдно даже для нашей пропаганды. Хотя… детям… в школе…

— Было, было, — покивал Аким. — Рабы, концлагеря, в Германию гонят как скот. У нас, по-моему, зэки до сих пор хуже всякого скота в «Столыпине» ездят. Не говоря уж о лагерях.

Последнее мне объяснять было не нужно.

— Есть и такое, — сдержанно высказался я. Разглагольствовать на тему ГУЛАГа не хотелось. Аким не знал, что я сидел. Я не скрывал, но и разглашать не торопился.