За тихой и темной рекой - Станислав Рем

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — просвербило где-то глубоко в сознании Белого. — Оказывается, тут и полковник замешан. Когда спелись, голубки? Полк всего два с половиной месяца в Благовещенске, а делов наворотили— лопатой не разгрести».

— Подписывать контракт приказал тоже полковник?

— Да.

— Однако сам документ не завизировал, — заметил Олег Владимирович.

Капитан дрожащими пальцами взял папиросу, прикурил.

— Что со мной будет? — с трудом подбирая слова, поинтересовался он.

— Не знаю, — Белый долго смотрел на согнутые плечи служителя полковой канцелярии, и чувство отвращения всё больше и больше переполняло его.

«Из-за таких Ланкиных всё у нас и идёт через пень-колоду! — чертыхнулся Белый, но тут же осадил себя. — Собственно, а что тот мог сделать? Кричать? Скандалить? С кем? Со своим начальством? Доложить наверх? Приняли бы во внимание? Да чёрта с два!». Уж с чем-чем, а со столичной бюрократией Олег Владимирович был знаком не понаслышке. Да к тому же, как подсказывал опыт, воровало большинство офицерского состава среднего звена. Не младшие чины, которые рвали пуп за ради славы Отечества. А именно такие полковники и генералы, сумевшие, в силу различных причин, чаще всего родственных, пробраться в полковую казну и через неё наладить связи с купцами и промышленниками. И через тех до крови выдаивать государственные деньги, меньшую часть вкладывая в оборону державы, а большую — себе в карман.

— У вас семья имеется?

— Да. Супруга, двое детей. Старший заканчивает гимназию, — непонятно зачем уточнил Сергей Иванович.

— Вот и замечательно. — Олег Владимирович вновь перелистал документацию и продолжил свою мысль. — Поступим так. Служите, как служили. Когда уйдёте в отставку, получите пенсион. Дети будут гордиться своим отцом. Жена — мужем. И будете жить счастливо, пока не умрёте.

— А как же это?… — Сергей Иванович взглядом указал на бумаги.

— А этого не было. Забудьте, как кошмарный сон. Будут спрашивать, скажите, мол, проверяющий попался какой-то глуповатый. Просмотрел только те документы, которые ему подсунули.

— Не поверят.

— Поверят, если трогать полковника и Киселёва никто трогать не станет, а трогать их — не в моих интересах, — Белый воспользовался тем, что капитан облегчённо вздохнул. — Кто ещё закупал фураж у Бубновых? — резким тоном спросил он.

— Не знаю. — Ланкин пожал плечами, потому как понятия не имел, с кем ещё имели дела братья-молокане. — Однажды, помнится, один из них проболтался, мол, поедут в Марковскую до казаков. Вот, может, с ними мосты навели?

Олег Владимирович задумчиво покачал головой, поднялся и, заложив руки за спину, снова принялся мерить комнату широкими, упругими шагами. Капитан терпеливо сидел в ожидании. Наконец Олег Владимирович замер и произнёс:

— Вот что, Сергей Иванович, у меня большая просьба: всё то, о чём мы сейчас говорили, должно остаться только между нами. Всё, вплоть до мелочей. От этого, может, будет зависеть не только ваше будущее, но и ваша жизнь, — Белый направился к дверям, и, перед тем, как их распахнуть, добавил: — Конечно, если вы мне сказали правду.

Теперь же, трясясь в повозке, Олег Владимирович продумывал, каким образом он поведёт беседу с господином Рыбкиным, которую назначил на сегодняшний вечер, призрачно намекнув Станиславу Валериановичу на то, что, несмотря на служебные обязанности, к поэзии он всё-таки не безразличен. И в петербургских кругах с некоторыми из современных рифмоплётов знаком лично. Ради такой наживки губернский поэт не то что прибежит к нему в гостиницу. Приползёт. Вот тут он его и должен будет завербовать в свой лагерь, потому как в одиночку далее работать намного труднее. Уже сейчас Белый чувствовал сопротивление, оказанное атмосферой заштатного городка.

Находясь в подобных размышлениях, Олег Владимирович не обратил внимания на то, как от ворот воинской части, вслед за ним отъехали знакомые дрожки с очаровательной спутницей. Впрочем, взволнованная Полина Кирилловна, в свою очередь, тоже не заметила, как уныло и пристально её провожал взгляд стоявшего в воротах штабс-капитана Индурова, правая рука которого придерживала створки ворот, а левая с силой сжимала эфес сабли.

Анисим Ильич сперва расстегнул китель, а после наполнил рюмки водкой. Пристав Самойлов причмокнул губами в предвкушении соития с увеселительным напитком, снял фуражку, аккуратно положил её на соседний табурет и потёр ладони:

— Уважили, Анисим Ильич. Нечего сказать.

— Брось, Григорьич! — Кнутов тяжело откинулся на деревянную перегородку, больно ударившись головой. Проведя рукой по темени, он продолжил. — Водку пить, не означает проявлять уважение. Так, времяпрепровождение.

— Не скажите, — не согласился Василий Григорьевич, — вот вы ко мне в дом пожаловали в кои-то веки. Разве это не есть уважение?

— Так ведь по делу приехал, — рука следователя потянулась к рюмке, не чокаясь, без малейшего намёка на тост, поднесла её к губам и резким движением отправила содержимое в рот.

Самойлов пил небольшими глотками, как бы растягивая удовольствие. Кнутов брезгливо поморщился: «Право слово, пьёт, как баба». Впрочем, произносить вслух ничего подобного Анисим Ильич не стал. В чужие хоромы со своим уставом не лезут.

Василий Григорьевич закусил квашеной капустой, перед тем нюхнув краюшку хлеба. Кнутов же налёг на мясо. Несколько минут над столом висела вязкая тишина, нарушаемая чавканьем и стуком вилок о посуду. Когда первый голод был утолён, Анисим Ильич промокнул рот салфеткой и проговорил:

— Я вот к тебе по какому делу, Григорьич. Расскажи, как первым встретил питерского. Слыхал, ты чуть было не задержал его.

Пристав усмехнулся:

— Да не понравился он мне, Анисим Ильич.

— Точнее. — Кнутов разлил водку по второму разу.

— Ручки у приезжего больно шаловливые, — капуста хрустела на зубах пристава, но слова доносились твёрдо, даже жёстко. — С такими ручками карманы шмонать, а не инспекцией заниматься.

— И?

— Задержать хотел его, а он мне ксиву под нос. Я и говорю, что на старуху…

— Про старуху уже слышал. Ты уверен, что он лазил в ридикюль?

Самойлов медленно поднял правую руку и перекрестился:

— Как на духу, Анисим Ильич. Вы-то знаете, у меня глаз наблюдательный и осечки ещё ни разу не давал. «Щипача» я за версту чую. Лазил он к ней в ридикюль, как пить дать. Но, видимо, что-то почувствовал и вернул кошель обратно.

— А чего ж ты его не прокрутил основательно?

— С той-то бумагой? И потом. Я у него просил показать что? Паспорт. А он по собственной, так сказать, инициативе эту бумаженцию подсунул, будто специально. Мол, гляди, пристав, с кем дело имеешь. — Самойлов прищурился, отчего вокруг глаз образовалась мелкая сетка морщин. — А может, то подделка была?