Арлекин. Скиталец. Еретик (сборник) - Бернард Корнуэлл

– Ты знаешь, для чего это? – спросил он, пнув ведро ногой. – Ну пожалуйста, скажи.

– Нам, знаешь ли, неохота, чтобы ты загадил весь пол.

Служка покрупнее вернулся в комнату со щепой для растопки и ведром поленьев.

– По крайней мере, тебе будет тепло, – сказал он Томасу, явно издеваясь. У него был маленький глиняный горшок с тлеющими угольками, с помощью которых он зажег щепу. Служка подложил в очаг полешки поменьше и подержал руки над разгоравшимся пламенем. – Славно и тепло, а зимой это благословение. Особливо такой, как нынешняя. Отроду не видел такой дождливой зимы. Пора строить ковчег.

Где-то вдалеке дважды прозвенел колокол. Пламя начало потрескивать, и часть дыма, может быть, потому, что дымоход не прогрелся, понесло в комнату.

– Что он действительно любит, – заметил детина, разводивший огонь, – так это жаровню.

– Кто? – спросил Томас.

– Он всегда предпочитает жаровню, это уж точно. Оно бы и ничего, но не на деревянном же полу! Я так ему и сказал.

– Кому? – настаивал Томас.

– Мне вовсе неохота спалить всю башню. Нет, сказал я ему, негоже использовать жаровню, ежели пол деревянный. Очаг – это другое дело. Да, совсем другое дело.

Здоровяк подбросил в огонь с полдюжины полешек, отступил на шаг, перевел взгляд с разгоревшегося пламени на Томаса, покачал головой, словно с сожалением, и вышел вон.

Растопка была сухой, так что языки пламени вспыхнули высоко, быстро и яростно. Еще больше дыма заполнило помещение, но, к счастью, его стало вытягивать в окна. В неожиданном приступе гнева Томас напрягся изо всех сил, надеясь вырвать кольцо, но добился лишь того, что железные браслеты оков глубоко впились в его и так уже кровоточащие запястья.

Юноша уставился в потолок, представлявший собой просто настеленные поверх балок доски, служившие, наверное, полом для помещения верхнего этажа. Там, наверху, шагов слышно не было, но неожиданно они зазвучали за дверью, и Томас вжался спиной в стену.

Вошла женщина с маленьким ребенком. Томас съежился, стыдясь своей наготы, и его стыдливость, похоже, рассмешила молодую особу. Рассмеялся и ребенок. Не сразу, но все же лучник сообразил, что это и есть Шарль, сын Жанетты. Мальчик смотрел на него с любопытством, но явно не узнавая. Женщина, очень хорошенькая, была на сносях. На незнакомке было надето бледно-голубое, отороченное белыми кружевами и расшитое по кайме жемчугом платье, подвязанное над сильно выступавшим, основательно округлившимся животом. На голове у нее красовалась высокая коническая голубая шляпка с короткой вуалью, которую она приподняла с лица, чтобы получше рассмотреть Томаса. Юноша стыдливо подтянул колени к животу, но женщина без тени смущения пересекла комнату и уставилась на него.

– Бедняжка, – промолвила она.

– Кто? – не понял Томас.

Уточнять она не стала.

– Ты и вправду англичанин? – спросила незнакомка и, не получив ответа, досадливо поморщилась. – Слушай, англичанин, там, внизу, готовят дыбу. Блоки, вороты, веревки… все, чтобы тебя растянуть. Ты когда-нибудь видел человека, растянутого на дыбе? Это забавно, хотя, думаю, тот, кто находится на дыбе, сам так не считает.

Томас по-прежнему игнорировал ее, глядя на маленького мальчика, у которого было круглое личико, черные волосы и яркие, темные глаза Жанетты, его матери.

– Ты помнишь меня, Шарль? – спросил Томас, но во взгляде мальчика не промелькнуло и тени узнавания. – Твоя мама посылает тебе привет, – продолжил он.

– Мама? – переспросил Шарль, которому было уже почти четыре года.

Женщина схватила малыша за руку и оттащила в сторону, как будто Томас был заразным.

– Кто ты? – сердито спросила она.

– Твоя мама любит тебя, Шарль, – сказал Томас большеглазому мальчугану.

– Кто ты? – не унималась женщина, но тут дверь распахнулась.

Вошел доминиканский священник – высокий, худой, изможденный, с седыми волосами и лицом фанатика. Увидев женщину с ребенком, он нахмурился:

– Мадам, это неподобающее место для женщины.

– Ты забываешь, священник, кто здесь хозяин, – возразила она.

– Нет, – уверенно ответил доминиканец, – я хорошо помню, что хозяин здесь твой муж, а он не позволил бы тебе здесь остаться. Поэтому уходи.

Священник придержал дверь открытой, и женщина, надо полагать, мадам де Ронселет, немного помедлив, вышла. Шарль с порога оглянулся, но его вытащили из комнаты за миг до того, как туда вошел второй доминиканец, помоложе, маленький и лысый. Он нес миску с водой, на одну его руку было наброшено полотенце. За ним, потупя очи и молитвенно сложив руки, проследовали и остановились возле огня двое слуг. Священник-аскет, появившийся первым, закрыл дверь и вместе с другим клириком подошел к столу.

– Кто ты? – спросил Томас изможденного священника, хотя и подозревал, что знает ответ.

Юноша пытался вспомнить то туманное утро в Дареме, когда наблюдал схватку де Тайллебура с братом Робби. Ему показалось, что это тот же самый человек, священник, который убил Элеонору или приказал ее убить, хотя полной уверенности у него не было.

Священник помоложе поставил на стол воду и положил полотенце. Потом оба клирика, не обращая на Томаса внимания, преклонили колени. Старший из них прочел вслух «Отче наш», перекрестился, встал и только тогда посмотрел на съежившегося на шершавых досках пленника.

– Действительно ли ты, – официально вопросил он, – являешься Томасом из Хуктона, незаконнорожденным сыном отца Ральфа, приходского священника?

– А ты кто?

– Ответь мне, пожалуйста, – сказал доминиканец.

Томас взглянул священнику в глаза и, увидев в них страшную, сокрушительную силу, понял, что должен сопротивляться изо всей мочи. Сопротивляться с самого начала, не сдавая позиций. Поэтому он промолчал.

Священник отреагировал на это проявление мелкого упрямства сокрушенным вздохом.

– Ты Томас из Хуктона, – объявил он. – Так говорит Людвиг. В таком случае приветствую тебя, Томас. Меня зовут Бернар де Тайллебур, я брат доминиканского ордена и, милостью Господа и благоволением его святейшества инквизитор веры. Твой брат во Христе, – тут де Тайллебур жестом указал на священника помоложе, который устроился за столом, открыв книгу и приготовив перо, – отец Кайлюс также является инквизитором веры.

– Ты ублюдок! – заявил Томас, устремив взгляд на доминиканца. – Чертов убийца и ублюдок! – Но похоже, он зря старался, ибо де Тайллебур никак на это не отреагировал.

– Встань, пожалуйста, – потребовал священник.

– Ты чертов убийца и ублюдок! – повторил Томас, не сдвинувшись с места.

Де Тайллебур сделал небрежный жест, и двое слуг, подбежав, выпрямили пленнику спину, а когда он обвис и чуть не рухнул, тот из них, который был покрупнее, сильно стукнул Томаса по лицу, задев болезненный кровоподтек, оставшийся от утреннего удара сэра Людвига.