Двенадцать детей Парижа - Тим Уиллокс

Повернувшись, госпитальер увидел первого «пилигрима», который следовал за своим командиром и теперь должен был сам решить, жить ему или умереть.

Матиас взял арбалет, оставленный на углу, возле Юсти.

Первому бойцу он выстрелил в живот, чтобы у остальных мозги заработали быстрее.

После этого рыцарь, положив на землю арбалет, сдернул с плеча короткий лук, схватил пригоршню стрел с окровавленными наконечниками, вставил одну из них в паз и снова спустил тетиву. Стрелы вполне подходили для такого тугого лука. Он вставлял стрелу в лук, натягивал тетиву и отпускал, целясь в промежность каждой новой жертве. Первые две стрелы ушли немного выше, и Тангейзер скорректировал прицел. Из толпы выскочил один смельчак. Вдохновленный его примером, за ним последовал еще один. Первому иоаннит попал в грудь, и тот успел сделать еще три шага, пока стальной наконечник не разорвал внутренние органы в его грудной клетке. Второй притормозил – от страха и от осознания того, что остался один. Он оглянулся, чтобы убедиться в трусости товарищей, и Тангейзер всадил дюйм стали в его поясницу. Пришла пора показать этим людям, как идут в атаку янычары. Он выхватил из колчана последнюю горсть стрел.

Вставляя очередную стрелу в паз, Матиас оглянулся и увидел, что всадник поднялся на колени, опираясь руками о стену дома. Стрела пробила его ягодицы, и рыцарь услышал глухой удар – пущенная с близкого расстояния, она глубоко вонзилась в дерево. Держа наготове следующую стрелу, госпитальер повернулся и пошел прямо на колеблющееся пламя факелов.

Он вставил стрелу в паз, натянул тетиву и отпустил. «Пилигримы», стоявшие впереди, стали кричать на задних. Улица перед ним наполнилась страхом и паникой. Не замедляя шага, Тангейзер выстрелом в спину убил второго смельчака и вставил в арбалет следующую стрелу. Факелы попадали на землю – самые сообразительные из толпы негодяев поняли его план. Ленты на «пилигримах» служили хорошей мишенью, и Матиас стрелял в охваченных паникой людей, пуская стрелы на уровне груди. Толпа разделилась надвое и начала рассеиваться. В образовавшемся просвете показался ополченец с мушкетом. Несмотря на толчки бегущих товарищей, он пытался выровнять мушкет на деревянной раздвоенной подставке. Госпитальер натянул лук, прицелился чуть ниже дула и выпустил последнюю стрелу. Ружье упало вместе с подставкой, так и не выстрелив.

Выхватив меч, Тангейзер побежал к мушкету. Второй стрелок, брошенный отступившими товарищами, целился в него. Рыцарь не останавливался, следя за маленьким красным огоньком фитиля. Он бросил на землю лук, а потом и колчан. Огонек погас, и Матиас притворился, что отклоняется влево, а сам метнулся вправо – дуло мушкета тоже дернулось влево, и прозвучал выстрел. Иоаннита обдало жаром. Но ему оставалось пробежать всего два шага. Он воткнул меч в живот мушкетера, провернул клинок и выдернул, выпустив кишки своей жертвы наружу.

Затем, поставив аркебузу на приклад, Тангейзер тупьем меча сбил курок с замка, вернулся к невыстрелившему ружью, поднял его, выдернул фитиль и побежал среди разбросанных по земле тел и факелов. У всадника, пригвожденного к стене дома, он остановился. Кровь стекала по задней поверхности бедер раненого и собиралась вокруг его колен. Матиас увидел его лицо. Это был не Доминик. Рыцарь ударил стволом ружья по древку стрелы – так, что она завибрировала. Всадник вскрикнул, и его пальцы заскребли по стене дома.

– Где Бернар Гарнье и Доминик Ле Телье? – спросил иоаннит.

– На Мельничном мосту. Нам сказали, что вас видели там. Они пошли.

– Должно быть, ты Крюс. Убийца свиней и других беспомощных существ.

Раненый заерзал, но каждое его движение лишь усиливало боль, которую он надеялся ослабить. Скосив глаза, он умоляюще посмотрел на Тангейзера. Трясясь от страха, он наблюдал, как его противник погружает острие меча в экскременты.

– Да, – прохрипел он. – Я Крюс.

Госпитальер приставил острие меча к его подбородку:

– Таким тебя и запомнят. Распятым на заднице.

Он проткнул Крюсу корень языка. Сопротивление ослабло, когда острие меча вошло ему в рот и пронзило небо. «Пилигрим» захлебнулся ужасом и кровью. Тангейзер повернул рукоятку почти на три четверти и пошел к повозке, оставив очередную жертву задыхаться от крови и отека.

Поставив аркебузу рядом со спонтоном, рыцарь бросил фитиль в повозку. Потом он повернул к себе Юсти и ощупал его раны, просунув руку за воротник его рубашки. Они были смазаны колесной мазью и кровоточили не очень сильно. Правда, они могли убить парня позже – самыми разнообразными и мучительными способами, – но не теперь. Пока эти раны лишь причиняли ему боль и мешали двигаться. Тангейзер прижал руку Юсти к животу и подвязал ее подолом рубахи.

– Значит, мы не сдаемся, – сказал юный поляк.

От этой мысли у него кружилась голова – не меньше, чем от боли и потери крови.

– Разве мы можем сдаться? – ухмыльнулся Матиас. – Враги церкви и короля? Убийцы? Мы с тобой еще большие преступники, чем были сегодня утром.

Ответом ему стала слабая улыбка. Присев на корточки возле Клементины, он оттянул ее губу вниз. Ни крови, ни пены вокруг ноздрей или зубов не видно. Легкие целы. Раны, похожие на раны Гриманда. Любое движение причиняет мучительную боль. Тангейзер посмотрел на голову кобылы. Большой глаз косил в его сторону.

– Я тебе не верю, старушка, – сказал рыцарь лошади. – Ты сможешь встать ради нас. Давай!

Тангейзер просунул левую руку под громадную челюсть животного, а правой ухватился за его гриву. Он поднял голову кобылы и повернул ее вокруг оси, а потом зарычал ей на ухо и дернул вверх, одновременно распрямляясь сам. Клементина подобрала под себя передние ноги, и приступ боли заставил ее вскочить – так резко, что она едва не подбросила своего хозяина в воздух. Госпитальер поблагодарил ее, похлопав по спине, и провел рукой под подпругой. Держит крепче, чем створка устрицы.

Потом он опустил стремена и скомандовал:

– Юсти, подай мне мех и спонтон.

Мальчик выполнил его просьбу, морщась от боли. Силы у него еще остались.

– Заберешься в седло или поднять тебя? – спросил иоаннит.

– Я сам.

Молодой поляк вставил ногу в стремя и взялся за луку седла. Тангейзер подтолкнул его снизу, и мальчик взлетел вверх и опустился на спину Клементины. Кобыла не шевельнулась.

– Сдвинься вперед, – сказал ему Матиас. – Еще.

Затем он вручил подростку поводья и пристроил рядом с его ногой спонтон, лезвием вниз.

– Грегуар поедет за тобой, – решил он. – Пусть обнимет тебя за пояс.

– А он будет кричать? – испугался Юсти.

– Пока он кричит, мы знаем, что он жив.

Тангейзер подвесил мех к седлу, подошел к повозке и вскинул на плечо лук и колчан Алтана. Потом он взял фитиль, раздул его, поднял аркебузу и направил ее в скрывавшую перекресток темноту. Цели рыцарь не видел, но если там кто-то и оставался, это будет для них предостережением. Между ним и перекрестком валялось несколько факелов. Темные холмики, устилавшие улицу на протяжении пятидесяти ярдов, казались пометом какого-то крылатого чудовища. Матиас подумал, что достиг своей цели, не стреляя из ружья. Нет, вообще он не был против огнестрельного оружия – просто считал, что без него мир был бы благороднее.