Над Самарой звонят колокола - Владимир Буртовой

То, что случилось спустя два года, историки не записали в хвалебных придворных манускриптах, однако очевидцы рассказывали друзьям да и в письмах оповестили знакомых, что на тайных похоронах Устиньи Кузнецовой был «некто от самого государя Петра Федоровича». Допрошенные начальством трое солдат и капрал единодушно сознались в нижеследующем: покойную арестантку на телеге вывезли из крепости уже в сумерках, когда в посаде за рекой начали звонить к вечерней службе. Капрал, отъехав от крепостного вала с полверсты, выбрал место между двумя соснами, остановил телегу и, бросив на землю лопаты, велел солдатам, вчерашним рекрутам, рыть могилу поглубже.

И по великой, должно быть, случайности с восточного конца острова, со стороны Ладожского озера, на солдат наехал в телеге житель Кексгольмского пригорода, мужик лет под пятьдесят, которого многие старослужащие солдаты крепости давно, сколь служат, знали и кликали не иначе как Тимофеем Рваным – у мужика во всю правую щеку багровел страшный рваный рубец. Нередко видели того посадского и в самой крепости – по уговору с комендантом он привозил солдатским коням за довольно сносную цену, не в пример другим мужикам, сено и овес, иногда баловал солдат свежей рыбой с озера, лукошком спелых ягод или грибов, поглядывая при этом на странных арестантов, прогуливающихся по двору: две женщины и при них молодой паренек и две девочки… С годами женщины превратились в седых старух, дети стали взрослыми, а Тимофей Рваный все так же привозил сено, норовя подгадать к обеденному часу, когда арестанты выходили на прогулку…

Капрал, завидев Тимофея, пытался было сохранить в тайне, кого именно хоронят, но Тимофей, молча протянув ему серебряный целковый, отстранил капрала рукой – не драться же было тому при покойнице! – и поднял с головы усопшей грубый домотканый саван.

– Боже мой… Устиньюшка! – вырвалось невольное восклицание у Тимофея Рваного, а капрал с солдатами, оцепенев и не зная, что им делать дальше, пораскрывали рты. – Здравствуй… в последний раз, моя царица… Сколь годов видясь с тобой в крепости на твоих прогулках, говорили только глазами, а вслух ни словечка… Неужто пришел твой смертный час и ты теперь рядом со своим государем у престола божьего стоишь и ответ держишь за свою безвинно погубленную жизнь…

Капрал осмелился тронуть сумасшедшего, как ему показалось, мужика, сказал:

– Слышь, брат, нам ведь ее хоронить надобно тайно, без постороннего глаза. Неужто знаешь, Тимофей, кто она?

– Знаю, Игнат, еще как знаю… Снимите шапки, братцы… Это Устинья Петровна, нареченная государем Петром Федоровичем в русские императрицы… Вот вам, Игнат, все деньги, что у меня есть, возьмите. Ройте могилу, а я с ней побуду в последний ее час… Это для тебя, Устиньюшка, благовестят в церкви, для тебя, многострадальная и непорочная душа…

Пораженные солдаты, воротясь в крепость, не утаили в секрете небывалого случая, а потому уже наутро капрал Игнат Колотовкин стоял перед комендантом и твердил, что сумасшедший человек был на том захоронении, не иначе, коль арестантку именовал государыней императрицей и с ее могилы положил себе в шапку горсть земли…

Посланные на поимку Тимофея Рваного жандармы нашли подворье пустым, а дом брошенным в великой спешке… С той поры человек со шрамом по имени Тимофей Рваный, в Кексгольме проживший тридцать лет, в своем доме не объявлялся. Капрал Игнат Колотовкин за упущение по службе был разжалован в рядовые и отправлен в один из сибирских гарнизонов, а начальство строго-настрого наказало солдатам и офицерам крепости молчать о происшедшем. Да шила в мешке не утаишь. И разошелся по народу слух, будто на захоронении Устиньи Кузнецовой был если не сам, вновь счастливо избежавший смерти, государь Петр Федорович, то уж наверное кто-то из его верных и отважных атаманов-казаков…

3

Чуть слышно журчит река, у самого истока разделяясь на два широких рукава и уходя к недалекому отсюда Ладожскому озеру: из озера выше лежащего в озеро ниже его по уровню…

Тяжелая, как старинный броненосец, Кексгольмская крепость, обложенная мрачным серым камнем, с угрюмой круглой башней у главных ворот, безлюдная в вечерние часы, когда уходят отсюда последние туристы, давит на душу и этими серыми камнями и темными, уходящими в глубину стен окнами-дырами, в которые отсюда, с залитого солнцем двора, заглядывать и то страшно. А каково же было людям там, внутри, да не день, не два, а тридцать и более лет?..

Земляной вал, укрепленный снаружи камнем, круглая башня, рядом с ней квадратный, с полукружьем в дальнем конце каземат, дом для гарнизонных солдат, где теперь краеведческий музей, трое ворот из крепости – одни большие, парадные, и двое для повседневных надобностей… Восточная часть крепости – двор примерно семьдесят на восемьдесят шагов…

В этой круглой башне они и жили с 1775 года, две законные, две венчанные жены Емельяна Ивановича Пугачева: первая – из донских казачек Софья с сыном Трофимом и дочками Аграфеной и Христиной и вторая – дочь уральского казака Устинья Кузнецова, на всю Россию объявленная императрицею.

О чем они говорили, прожив бок о бок тридцать лет? О неудавшихся личных судьбах? О Емельяне Ивановиче, мужицком царе, который вознамерился было порушить зло на земле и дать черному люду волю? Или обсуждали горести текущего дня, терпели унижения, позорные насмешки надзирателей, сообща в бессильной ярости оплакивали судьбу безвинных детей, проклинали коменданта крепости Гофмана, который надругался над Аграфеной, старшей дочерью Емельяна Ивановича?

О чем они думали? Ждали чуда – амнистии? Им обещали переселение на посад при императоре Павле, им обещали жительство на воле при Александре Первом, а время шло тихо, неукротимо… Не стало обеих жен, помер сын Трофим… И вот, можно сказать, последнее известие о судьбе кексгольмских узников.

Из дневника Александра Сергеевича Пушкина от 17 января 1834 года: «Бал у гр. Бобринского, один из самых блистательных. Государь мне о моем камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его. Говоря о моем “Пугачеве”, он сказал мне: “Жаль, что я не знал, что ты о нем пишешь; я бы тебя познакомил с его сестрицей, которая тому три недели умерла в крепости…”»

Николай Первый ошибался, говоря о сестрице Емельяна Ивановича. Это была его дочь Аграфена, и умерла она не за три недели до памятного разговора, а 5 апреля 1833 года, прожив в крепости почти шестьдесят лет!

Тихо шумят вокруг крепости уцелевшие сосны, тоскливо кричат чайки, а глаза с высоты вала безуспешно пытаются отыскать хоть какой-то след давних могил – бесполезно! Пугачевых хоронили без надгробных камней… Здесь даже ходить и то робость берет: их прах может оказаться под любым квадратным метром почвы, около любой многовековой сосны: жена, дети и грудной младенец – третье поколение Пугачевых – лежат здесь, а где именно?..

Земля уравнивает всех, великих и безвестных. И только память народная хранит имена достойных. Потомки называют в их честь города, поселки, улицы, целые исторические эпохи, как, например, Крестьянская война под предводительством Емельяна Ивановича Пугачева. И здесь, на берегу сурового северного озера, в старинной Кексгольмской крепости, эта круглая тяжелая башня так и осталась в памяти людей под именем Пугачевской…