Илья Муромец. Святой богатырь - Борис Алмазов

Немец с нескрываемым интересом разглядывал Илью Муромца. Старый воевода резко выделялся среди других военачальников, находившихся в теремном зале в ожидании выхода князя и свиты его. Рослый и такой широкоплечий, что кольчуга на нем выглядела тонким полотном, он выделялся не только белизною кудрявой головы и бороды, но и каким-то отрешенным взглядом. Точно, пребывая в здешнем миру, видел нечто иное, что рядом стоящим было неведомо. На громадных руках его не было ни колец, ни перстней. Страшный шрам рассекал кисть, превращая ее в клешню. В шрамах, видимых даже сквозь бороду, было и лицо. Шрам рассекал высокий упрямый лоб, спускался на глаз и подтягивал изрубленную щеку. Надетый поверх кольчуги панцирь из вороненых пластин еще более увеличивал его широкую грудь. Он действительно стоял среди других воевод, как глыба, как стена каменная.

Послы иных стран, прибывшие ко двору киевского князя Владимира, с любопытством разглядывали его и не очень удивились, когда вышедший из дальних покоев князь прежде прочих приветствовал Илью. Чуть привстав на носки, князь поцеловал старого воеводу, но тот даже головы не наклонил.

– Ну что, молчун мой дорогой! Что ты все печалуешься? – спросил князь. – По разумению нашему, печаловаться не по чем. Смотри, сколь держава наша расширилась и народ в ней и богатство умножились. И враги посрамлены и отступиша от градов и весей наших… Почто печалуешься?

– Стар стал, – еле слышно ответил Муромец.

– То не причина! Сам же говорил: уныние – первый грех.

– Печаль и уныние не одно и то же, – сказал болгарский архиерей, служивший в каменной церкви Василия Великого, построенной совсем недавно Владимиром во имя святого своего покровителя.

– Ныне печаловаться и унывать нам не по чем! – отмахнулся Владимир, молодо и резво поднимаясь на возвышение, где стоял его княжеский престол. Это было то старое кресло византийской работы, в котором сиживала еще Ольга Великая. Сохранил его Владимир, только убрал в дорогой позолоченный оклад на манер византийского. Да и прочее убранство в тереме было по византийскому обычаю и византийских мастеров либо их выучеников работы. Нарочитые воеводы и бояре стали обочь престола, лицом к послам и людям именитым, званным в терем.

Один Илья остался стоять, где стоял.

– Ступайте в земли свои и скажите правителям вашим! – торжественно объявил князь Владимир. – Ныне, по долгом размышлении, приняли мы решение: обустроить державу нашу по-новому, на пользу Господу и жителям ее в утешение. Как бабка моя венценосная княгиня Ольга Великая отменила полюдье, а взамен него установила погосты, так и я, смиренный раб Божий, князь киевский и всея Руси земель, новый закон полагаю: в городах наших управлять ставлю своих сыновей. Они же и править будут, и войско приводить по надобности! Такого на земле нашей никогда прежде не было, но отныне установлением этим водворяется в державе мир и тишина.

Послы внимательно слушали переводчиков. Их внимание подчеркивало торжественность и важность минуты.

Илья смотрел на них, на князя, на лица молодых княжичей.

И ему казалось, что он видит их из какого-то дальнего далека. Отдельно выхватывал он взглядом лицо разгорячившегося, разрумянившегося князя Владимира – все еще красивое, все еще моложавое. Умное бледное лицо Ярослава, прекрасные, иконописные лица Бориса и Глеба, Святополка, стоявшего в окружении прибывших вместе с женой из Польши рыцарей иноземных. Приемного варяжского княжича Олафа, старого Добрыни, что совсем стал сед и немощен… Добрыня, как всегда, соглашался с тем, что говорил князь, и его, понимая, поддерживал. Но среди послов иноземных услышал Илья на пиру где, тяготясь приглашением, и он сидел, в открытую заданный вопрос:

– А как князь собирается решать вопрос престолонаследия? Кто будет наследником князя?

– Тот, кого князь сам назначит, – ответил Добрыня.

– То есть, – повторил этот вопрос ксендз Рейнборн, – никакой правды, по которой нужно дело сие творити, у князя нет? А что будет, если он одному престол доверит, а затем передумает? Ведь трон – это не просто стул, это войска и деньги… Неужели занимающий престол великий киевский так легко его отдаст? Неужели для того, чтобы оставить стол великий, ради коего тысячи жизней подданных и своих не жалеючи кладутся, достаточно повеления отцовского?

– Ежели так, – сказал византийский посол, – тогда вы – народ великий! Истинно по вере Христовой живущий!

А Илья подумал, увидев, как усмехнулся Ярослав, как сверкнул глазами Святополк: «Нет такого народа! И страшен сатана, ко злу человека прельщающий!»

И услышал ответ Добрыни:

– У нас все по правде Божеской будет. Глава миру – Бог, глава дому – отец! Все сыновья в послушании христианском и тишине пребудут!

Илья вздрогнул от этих слов, сказанных с детской верою и простодушием чистым сердцем и младенцем в душе Добрынею. Глянул он на княжичей, каждого в окружении своих воевод и бояр, и ужаснулся, что по слову Господню не будет.

– Хорошо! – сказал византийский дипломат. – А коли так случится, да продлит Господь лета великого князя киевского Владимира, что приключится ему смерть внезапная и не успеет он престол отдать тому, кому считает нужным? Как тогда?

– Тогда, как и в миру, по смерти отца дому главою становится старший сын! – сказал, помаргивая безмятежными старческими глазами, простодушный Добрынюшка. А от Ильи не ускользнули взгляды, которыми обменялись Святополк и Рейнборн. «Святополк ведь старший! – подумалось ему – Нелюбимый! Крови сумнительной, сын двух отцов, но старший!»

– Господи! – прошептал воевода. – Уведи мя от суеты мира сего, ибо не вмещает разум мой всей хитрости и прелести его сатанинской, но чует душа погибель, и провидит сердце кровь великую и страсти смертельные…

– А коли братья его старшинства не признают? – не отставал прилипчивый и умный византиец. – Ведь у каждого – войско, у каждого – удел свой!

– Да что мы, вовсе, что ли, дикари? Ведь мы закон Христов приняли! И в Святом его крещении пребываем! – закричал, разгневавшись по-стариковски, Добрыня.

«И Царьград пребывает! – подумал Илья. – А нигде столько преступлений из-за престолонаследия не творится, нигде таких мятежей и казней не бывает, как в Византии! А ведь все одного закона, все веры Христовой, и во Христа веруют истово, со тщанием и молитвой повсечасной! Господи, спаси меня, ибо изнемог ум мой!»

На пировании видны были Илье не просто княжичи подросшие и по зову отца съехавшиеся в Киев, а силы, кои во главе своей держали, как знамена, княжичей…

Таких сил было три. Православная византийская, во главе которой пока стоял старый князь Владимир. Он готовил себе на смену Бориса – любимого своего сына. Человека для многих загадочного, хотя бы и потому, что в нем никто не видел ни одного порока. Сын – послушливый, военачальник – храбрый. Не раз водил он дружину проливу басурман-печенегов и каждый раз побеждал. Но странное дело – от похвал и почестей уклонялся. Да и про подвиги его воинские как-то слуха не было. Пошла дружина, разбила врагов да и вернулась. Будто побег молодой вокруг ствола, вился около брата младший – Глеб, паче отца любивший Бориса. Но тоже – отрок скромный, молчаливый; хоть не было и в нем изъяна, а как-то молва ничего о нем, как и о брате, не говорила. Послушливы, тихи были сыновья греческой царевны Анны. Сам Владимир с ними рядом терялся и словно ребенком становился. Тихо было у них в покоях: ни гульбищ, ни побоищ, ни криков, ни скандалов. Девок сторонились, подвигов воинских стыдились.