На линии огня - Артуро Перес-Реверте

Пардейро бросается в подворотню, меж тем как упавший исходит кровью. Идти дальше, не сворачивая, – это самоубийство, и в течение десяти томительных секунд рассеивается его самообладание. Мозг, будто съежившись, отказывается работать отчетливо. В растерянности лейтенант смотрит на солдат Владимира, оказавшихся в том же положении, а обернувшись, видит и своих взмокших от пота легионеров: они скорчились у трупов своих убитых товарищей и стоически ждут следующего приказа. Вот это и называется «командовать», думает он: приказывать другим совершить невозможное и платить за это их жизнями. Но вместе с тем – заботиться о них и постараться сберечь как можно больше этих самых жизней.

– Назад! – решается он наконец. – Отходим!

«Черныши», теперь не прикрытые пехотой, уже продвинулись метров на десять вперед. Пардейро бессильно наблюдает, как удаляются танки, и не может предупредить, что они остались одни. В этот миг в клубах дыма из-за низкой каменной ограды, стоящей в отдалении и на другой стороне улицы, вырастает одинокая фигура. С чем-то вроде бутылки в руке.

Хулиан Панисо ни о чем не думает, ничего не ощущает. Его не пугает даже посвист пуль, то и дело завершающийся ударом. Война воспринимается глазами и ушами, и всем своим существом он сосредоточен на этом. На том, чтобы видеть и слышать. Так – неполно, но остро – воспринимает он окружающий мир, покуда, выбравшись из сарая под открытое небо, ползет наружу вдоль ограды, идущей параллельно улице. Его ведет инстинкт опытного бойца, им руководят рефлексы, отточенные и доведенные до совершенства двумя годами опасностей и тревог. Взмокший от пота подрывник движется медленно, стараясь не обнаружить себя. И чувствует позади присутствие юного Рафаэля, который с бутылками в руках ползет следом, отталкиваясь от земли локтями и коленями.

Панисо останавливается. Рокот моторов и лязг гусениц уже совсем близко. Меньше десяти метров, прикидывает он. На дистанции плевка. Немного приподняв голову, он с тревогой всматривается в окна ближайшего дома. И опасается, что вот-вот там появится фашист и изрешетит его очередью. Но ребята, прикрывающие подрывника сзади, знают свое дело. Поверх голов Панисо и Рафаэля идет плотная завеса огня: пули клюют стену, отколупывают штукатурку, расщепляют деревянные рамы. Если в окне и вправду притаился фашист, то надо быть сумасшедшим, чтобы высунуться.

– Приготовься, Рафаэль.

Спорыми привычными движениями и с тем же спокойствием, с каким в былые времена закладывал динамитные шашки в шпуры в сотнях метров под землей, подрывник расстегивает подсумок на поясе и достает гранату. Потом открывает складной нож и, прижав большим пальцем чеку, отсекает четыре витка предохранительной тесьмы. Теперь, когда будет выдернута чека, а граната – брошена, любое столкновение приведет в действие ударный механизм.

Крепко держа гранату в левой руке и большим пальцем прижимая чеку, Панисо оборачивается к напарнику:

– Подай бутылку.

Рафаэль выполняет приказ. На мгновение напряженные глаза ветерана встречаются с испуганными глазами новичка. Панисо отдает ему должное: парнишка хорошо себя ведет.

– Если промахнусь, дашь мне вторую. Понял, малыш?

– Понял, дедуля.

– А если упаду, бросишь сам.

– Я?

– Ну а кто же, черт возьми? Здесь больше никого нет.

Паренек кивает, обретя наконец решимость, хотя подбородок у него подрагивает. Хулиан Панисо на миг-другой, не больше, обращается мыслями к жене и детям. Только на две секунды. Я бы еще и закурил вдобавок, думает он. Курить хочется, да руки заняты. Потом он несколько раз глубоко вздыхает, напрягает все мышцы и рывком поднимается, с гранатой в одной руке, с бутылкой – в другой. И напевает сквозь зубы, почти безотчетно, только чтобы заглушить жужжание пуль: