Утопия для реалистов: Как построить идеальный мир - Рутгер Брегман

Возьмем iPhone — технологическое чудо, совершенно невообразимое без чипа и ящика. Телефон собран из частей, которые произведены в США, Италии, Японии и на Тайване, скрепляются в Китае, а затем рассылаются по всему миру. Или возьмем обычную банку шоколадной пасты Nutella. Эта итальянская марка производится на заводах в Бразилии, Аргентине, Европе, Австралии и России из нигерийского шоколада, малайзийского пальмового масла, китайского ванильного ароматизатора и бразильского сахара.

Может быть, мы и живем в век индивидуализма, но наши общества еще никогда не были столь зависимыми друг от друга.

Важный вопрос в том, кто получает выгоду. Инновации в Кремниевой долине приводят к массовым увольнениям в других местах. Просто взгляните на интернет — магазины вроде Amazon. Появление онлайн-магазинов привело к потере миллионов рабочих мест в розничной торговле. Британский экономист Альфред Маршалл заметил эту динамику еще в конце XIX в.: чем меньше становится мир, тем меньше победителей. В свое время Маршалл наблюдал сокращение олигополии в сфере производства роялей. С каждой новой вымощенной улицей, с каждым новым вырытым каналом стоимость транспортировки падала еще немного, что упрощало перевозку продукции производителей роялей. Благодаря большей доле рынка и экономии за счет масштабов крупные производители оказывали растущее давление на мелких местных поставщиков. Поскольку мир сжимался все сильнее, мелкие игроки оказались вовсе выдавлены с рынка.

Этот процесс изменил облик и спорта, и музыки, и книгоиздательства — областей, в которых теперь доминирует горстка тяжеловесов. В эпоху чипа, ящика и интернет-торговли, если ты чуть лучше остальных, ты выиграл даже не битву, а войну. Экономисты называют это принципом «победитель забирает все»^[294]. Маленькие бухгалтерские фирмы терпят убытки из — за появления программного обеспечения, позволяющего пользователям самостоятельно заполнить налоговые декларации, а книжным лавкам приходится бороться за место под солнцем с интернет-магазинами. Один сектор за другим занимают гиганты, хотя мир стал меньше.

Сегодня почти во всех развитых странах неравенство стремительно растет. В США разрыв между богатыми и бедными уже больше, чем был в Древнем Риме, экономика которого основывалась на рабском труде^[295]. В Европе разрыв между имущими и неимущими также увеличивается^[296]. Даже Международный экономический форум, эта клика предпринимателей, политиканов и поп-звезд, назвал растущее неравенство крупнейшей угрозой глобальной экономике.

Само собой, все произошло очень быстро. В 1964 г. в каждой из четырех крупнейших американских компаний работало около 430 000 человек, а в 2011 — м их штат уменьшился вчетверо, несмотря на то что стоимость компаний вдвое выросла^[297]. Или вспомним трагическую судьбу Kodak, компании, в которой изобрели цифровую камеру и где в конце 1980 — х гг. трудились 145 000 человек. В 2012 г. она объявила о банкротстве, в то время как Instagram — бесплатный онлайн-сервис для обмена фотографиями со штатом 13 человек — был продан Facebook за миллиард долларов.

Действительность такова, что для создания успешного предприятия требуется все меньше и меньше людей, а это значит, что от каждого нового успешного предприятия выигрывают все меньше и меньше людей.

Автоматизация интеллектуальной работы

Еще в 1964 г. Айзек Азимов предсказал: «Человечество… станет по большей части расой, обслуживающей машины». Но даже это оказалось чересчур оптимистично. Сегодня роботы угрожают рабочим местам даже тех, кто их обслуживает^[298]. Среди экономистов популярна шутка: «На заводе будущего всего два работника: человек и собака. Человек нужен для того, чтобы кормить собаку. Собака — затем, чтобы не давать человеку прикасаться к оборудованию»^[299].

Сегодня обеспокоены не только эксперты по тенденциям из Кремниевой долины и технопророки. По оценкам оксфордских ученых, не менее 47 % всех американских рабочих мест и 54 % европейских рабочих мест с высокой вероятностью будут уничтожены машинами^[300]. Причем не за 100 лет или около того, а за ближайшие 20. «Энтузиасты отличаются от скептиков только временными оценками, — отмечает профессор из Университета Нью-Йорка. — Но через столетие нам будет все равно, насколько быстро это произошло; важно будет только то, что произошло после»^[301].