Чёрная сова - Сергей Алексеев

Но когда речь зашла об арендованных на ипподроме лошадях, тут оба щедрых на посулы начальничка призадумались. Серая кобылица была в наличии, но по документам исчезнувший гнедой стоил дороговато, и ответственности за пропавшее имущество никто брать на себя не захотел. А вешать её на рядового исполнителя, к тому же пострадавшего, тоже было несправедливо, тем паче начальник изыскательского департамента явился на отнятом у геодезистов джипе! Дабы избежать скандала, после недолгих препирательств сговорились поделить убытки между Газпромом и учёными, чем и подтвердили догадки Терехова, что второй джип оказался в Академии.

Столь неожиданное завершение работы сначала даже шокировало, ибо Терехов уже влился в вялотекущий процесс, повязанный непредсказуемыми обстоятельствами, болезнью напарника и случайными помощниками. Он мысленно готовился к изматывающему итогу, когда придётся сдавать материалы, инструменты, тем паче такому неизвестному и привередливому заказчику — ЮНЕСКО. А ещё коней ипподрому, где тоже свои меркантильные интересы! Но всё произошло так быстро, без головной боли и даже с обещанием международной награды, что он даже растерялся. Неужели такой счастливый конец? И теперь можно преспокойно дождаться машины из родного Газпрома, побросать барахлишко и отбыть на недельку в Новосибирск, неторопливо размышляя при этом о перспективе назначения на должность начальника участка трассы, пересекающей плато Укок. Два месяца работы его словно испытывали трудностями, проверяли на психологическую устойчивость, пытались свести с ума, намеревались изгнать, возбудив ревность самого хозяина местности — начальника заставы, даже зарезать хотели! А теперь вот осыпают деньгами, посулами наград и новых должностей — забавно...

Между тем Куренков вздумал напоследок поёрничать.

— Нас предупредили, что на Укоке есть своеобразный местный колорит, — намекнул он. — В смысле нравов и суждений населения. А ты их хорошо знаешь, тебя здесь

уважают. Мы тут встретили алтайцев, дорогу спросили. Так они утверждают, что ты великий шаман!

Терехов хотел съязвить, мол, не только алтайцы — духи плато Укок к нему благоволят и повинуются, но сдержало отсутствие голоса. И сам при этом подумал, что такой внезапный оборот дела — всё-таки судьба, высший промысел, согласно которому он должен остаться на Алтае.

Это скорее развеселило его, чем вдохновило, почему-то сразу подумал о чёрной сове: благодаря её ли ведь-минским чарам, воле местных могущественных духов или ещё чёрт-те чему, но он теперь повязан с этими горами, судя по всему, надолго. Обычно, кто начинал изыскания новой трассы, тот её и заканчивал, а это не один год, за первой ниткой потянется другая, если хитромудрые китайцы разохотятся. А ведь даже не мечтал, не взывал к духам, не посылал в пространство никаких желаний, обряженных в «мыслеформы»!

— Тянуть трубу через «зону покоя», по святым местам аборигенов — дело непростое, — продолжалась будто бы ненавязчивая агитация начальника. — Как будут относиться к изыскателям, так потом и к строительству трассы, да и к самому газопроводу. Ты это лучше меня знаешь.

— Подумаю, — экономя слова, пообещал Терехов.

Куренков с сожалением убрал бумаги.

— Ладно, думай... Сдашь коня ипподрому, придёт машина.

Вьючный ящик с материалами и инструменты загрузили в джип и уехали, на ночь глядя, будто бы встречать автоколонну изыскательского отряда, шедшую по трассе уже в районе Барнаула.

Обескураженный Терехов проводил начальство и долго смотрел ему вслед, собираясь с чувствами и мыслями. Потерявшие добычу и вспугнутые вороны пометались возле кунга и расселись на могиле барана, как скорбные старые тётки на похоронах.

— Вот и всё, — вслух сказал Терехов и швырнул камень.

Птицы даже не дрогнули.

Андрей ощутил лёгкость и одновременно некое согбенное положение тела, будто после долгого перехода, когда скидываешь с себя тяжёлый рюкзак. Вроде бы всё разрешилось благополучно, можно со спокойной совестью ехать домой, но незримый, неосязаемый груз ещё тянул, пригибал к земле. Он попытался отогнать это чувство будущей встречей с сыновьями, прикинул, какие гостинцы им привезти, однако воображение не работало, а в горле стоял некий ком, возможно, образовавшийся из-за раны.

— Свободен, — прошептал он, силясь продавить его внутрь или выплюнуть.

Не получилось ни то, ни другое, но он опять вспомнил о чёрной сове и спохватился: пока не забрали кобылицу, надо же съездить в чертоги!

И это общее возвышенное состояние от законченной работы как-то неожиданно просветлило потускневшее в последние дни сознание. То, что ещё недавно казалось неподъёмным из-за своей неясности, нелепости, некой внутренней несогласованности, начало высвечиваться, словно второй смысл в картинах Ланды. Внешне ничего не изменилось, но будто слетел туман туповатого замешательства: конечно же, надо ехать в чертоги и вытаскивать её из мрака, из слепоты, в которую загнал сначала Репей, а потом шаман! Именно этого она и ждёт и ищет своего поводыря, кто способен и в силах вывести её на свет. Вытащить не из бункера — из собственных заблуждений и предрассудков, которыми её замотали в плотный кокон, дабы использовать в своих интересах. Вернуть сове человеческое зрение, чтобы могла взирать на мир — пусть единственный реальный, но солнечный, где тысячи оттенков и светотеней.

И выезжать в чертоги надо было немедля, на этом общем подъёме духа, пока опять кого-нибудь не принесло. Даже если ехать шагом и не растрясать рану, к утру кобылица всё равно привезёт на перевал, а там уже недалеко: по каньону, потом обогнуть гору, пару раз спуститься, подняться — и вот уже замаскированный вход в штольню...

Он завёл электростанцию, включил прожектор и подвёл кобылицу к кунгу, чтобы оседлать, но тут увидел две человеческие фигуры, торопливо идущие от дороги. Первой мыслью было: Куренков с учёным где-то застряли на джипе, места зыбкие, болотистые, однако на свет вышли старые знакомые, о которых Андрей в мельтешении последних событий успел забыть — «солдаты удачи» Рубежов и Ёлкин! Ослеплённые прожектором уволенные контрактники остановились в круге и осматривались, прикрываясь ладонями.

Терехов отпустил кобылицу, но из тени не вышел, вдруг вспомнив утверждение Лагуты, что Жора не успокоится и всё равно отомстит ему. Предательские мысли всё-таки уязвили сознание и подспудно продолжали существовать.

Пришедшие были без оружия и вели себя открыто, мирно, но заронённая искра сомнения тлела, подсовывая вопросы, на которые с ходу никак не ответить. Например, с какой стати они вернулись на плато, в погранзону, когда должны быть где-нибудь в Горном, Новосибирске или ещё дальше? Помнится, дезертиры не собирались оставаться на Укоке, напротив, хотели бежать отсюда, куда глаза глядят, пока считались в здравом уме и трезвом рассудке. А тут явились, хоть и в армейских бушлатах, но не с вещмешками — объёмными рюкзаками на плечах, вид усталый, прошли много...

Внимание «солдат удачи» привлекла отпущенная кобылица, которая выскочила в круг света, сразу же стала пастись, а обрадованный жеребёнок прильнул к вымени. Серая переступала, чтобы дотянуться до травы, он тоже семенил ногами, волочился и не отцеплялся от соска. Показалось, что бывшие погранцы наблюдают за ними с молчаливым восхищением. И это их чувство как-то враз скруглило все настороженные, угловатые мысли и вопросы. Терехов вышел из-за кунга, и парни тренированно обернулись на звук.